Глава 5

Музыка гремела так, что вибрация шла по полу, по стенам, по ребрам, и мне это безумно нравилось. Я вообще любила танцевать, но клубы для этого подходили плохо: туда в основном приходили знакомиться, оценивать друг друга, строить глазки и делать вид, что случайно задели локтем у бара. А мне хотелось именно танцевать. Не изображать веселье, не отбиваться от навязчивых разговоров, не выслушивать банальности под грохот колонок, а раствориться в музыке и отдать ей все тело. Поэтому, когда я услышала, что в нашем бывшем Доме культуры устраивают вечер танго, обрадовалась так, будто мне внезапно вернули кусок детства. На танго я ходила еще девчонкой, потом забросила, потом снова возвращалась. Уже взрослой брала несколько дополнительных уроков просто потому, что некоторые вещи не хочется отпускать окончательно. Танго было как раз из таких.

Я приехала к родителям в отпуск — покупаться в море, выдохнуть, пройтись по любимому Сочи, наконец увидеть их без вечной дистанции и попытаться нормально помириться. К тому времени они уже почти смирились с тем, что дочь у них не юрист, не экономист и вообще не человек с понятной профессией, а художник. Смирились не сразу, конечно. Зато куда охотнее после того, как поняли простую вещь: на своем упрямстве я не только не погибла в нищете под забором, но и вполне неплохо себя обеспечиваю. Это, как ни странно, оказалось для родителей самым убедительным аргументом в пользу искусства. Днем я гуляла по городу, жарилась на солнце, купалась до соленой усталости в мышцах, а вечером мама между делом сказала, что в ДК будет тематический вечер танго. И все. На этом я пропала.

Я надела свое лучшее красное платье — не слишком вычурное, но именно то, в котором спина расправлялась сама собой, а шаг становился увереннее, — собрала волосы, накрасила губы и отправилась танцевать с таким предвкушением, что в груди звенело. В зале было людно, тепло и празднично. Свет приглушили, оставив золотистые пятна над площадкой, по краям стояли столики, играла музыка, и все вокруг дышало тем редким видом вечера, который еще не успел превратиться в воспоминание, но уже обещал им стать. Женщины были в платьях, мужчины — в рубашках, кто-то пришел в костюме, кто-то позволил себе чуть больше свободы, но общий настрой держался удивительно цельно. Никто не кричал, не толкался, не пытался выглядеть круче, чем есть. Люди пришли за музыкой и танцем, и это сразу меня подкупило.

Я стояла у края площадки и искала глазами партнера. Хотелось пригласить кого-нибудь самой, и от этого меня вдруг пробило совершенно девчоночьим волнением. Я почувствовала себя школьницей на дискотеке, которая делает вид, что ей все равно, а на самом деле мучительно не знает, на кого посмотреть и как не выглядеть идиоткой. Я уже почти собралась взять себя в руки и выбрать первого более-менее подходящего мужчину, когда ко мне подошел он.

На нем был черный костюм, сидевший на плечах так, будто его шили именно под эту осанку, белая рубашка и бабочка. Высокий, темноволосый, собранный. Не слащавый красавчик из тех, кто с первой секунды знает, что хорош собой, и слишком охотно этим пользуется. В нем было что-то другое — спокойствие, внутренняя точность, уверенность человека, которому не нужно никого впечатлять, потому что он и так привык твердо стоять в своем теле и быть на своем месте. Лицо у него было взрослое, выразительное, с четкими скулами, прямым носом и тем взглядом, который цепляет не яркостью, а глубиной. И глаза… Господи, его глаза. Темные, внимательные, с таким густым живым блеском, что я в первый момент и правда подумала о море. Не о спокойной открытке с лазурной водой, а о настоящем море перед грозой — глубоком, сильном, тянущем.

Он остановился передо мной и протянул руку.

— Потанцуете?

Голос у него был низкий, спокойный, без фальшивой развязности. Не «ну что, красавица», не дежурная улыбка охотника за впечатлениями на вечер, а нормальное человеческое приглашение. И я, не раздумывая дольше, чем требовало приличие, вложила свою ладонь в его руку.

А дальше началась магия.

Он повел меня так, будто мы уже танцевали вместе раньше, будто мое тело ему знакомо, будто между музыкой и его ладонью вообще не существовало зазора. Это было не просто умение не наступать партнерше на ноги и не дергать ее в неожиданный момент. Это была точность. Чуткость. Настоящее ведение. Он слышал музыку всем телом, и я вдруг поймала себя на том, что перестала думать, правильно ли ставлю ногу, хорошо ли держу спину, не слишком ли сильно отклонилась назад. Мне не нужно было ничего контролировать. Я просто шла за ним — в поворот, в шаг, в паузу, в это медленное опасное напряжение, из которого и состоит хорошее танго.

Его ладонь на моей спине была твердой, теплой, уверенной. Не грубой. Не собственнической. Но такой, от которой по коже разливался ток. Музыка обнимала зал, пульсировала в висках, а он вел меня сквозь нее так, что внутри все сжималось от удовольствия. Я поднимала на него взгляд и не могла оторваться от его глаз. В них не было глупой улыбчивой легкости. Там было внимание. Сосредоточенность. И еще что-то острое, взрослое, почти опасное. Танго вообще не терпит пустоты. Оно сразу показывает, кто просто заучил движения, а кто умеет проживать танец целиком. И этот мужчина его проживал.

Мы двигались все ближе, все медленнее, все острее чувствуя друг друга в паузах. Иногда мне казалось, что воздух между нами натягивается до предела. Его пальцы чуть сильнее сжимали мою ладонь перед поворотом, моя грудь почти касалась его пиджака, я слышала его дыхание, и от этого в голове становилось горячо и пусто одновременно. Мир вокруг не исчез. Я видела свет, людей по краям площадки, блеск бокалов на столах, темный паркет под ногами. Но все это отступило на второй план. В центре оставались только музыка, его рука у меня на спине и это странное, почти безумное ощущение, что меня сейчас не просто ведут в танце — меня читают.

Когда мелодия закончилась, я еще секунду стояла слишком близко к нему и только потом поняла, что музыка уже стихла. В зале зааплодировали другим парам, кто-то задвигал стульями, кто-то засмеялся, кто-то пошел к бару за водой. А я все смотрела на своего незнакомца и пыталась восстановить дыхание, которое он, кажется, у меня украл прямо посреди танца.

— Вы прекрасно двигаетесь, — сказал он.

Именно сказал, не выдал дежурный комплимент. Спокойно. Как факт.

Я улыбнулась, все еще не до конца приходя в себя.

— А вы прекрасно ведете.

Он чуть склонил голову, и на его губах мелькнула та самая редкая улыбка, которая не делает мужчину мягче, а только сильнее подчеркивает лицо.

— Тогда, может быть, еще один танец?

И вот в этот момент я уже поняла, что вечер перестал быть просто удачным. Он стал опасно хорош.

Я согласилась на второй танец, потом на третий, и к концу третьего уже слишком ясно чувствовала: еще немного — и эта история начнет разворачиваться куда-то, где я не смогу делать вид, что мне просто приятно проводить вечер. Мы почти не разговаривали. Только короткие реплики между танцами, какие-то мимолетные улыбки, его внимательный взгляд и мое все более бессмысленное внутреннее желание то ли сбежать, то ли остаться рядом до самого утра. А это, между прочим, очень плохой признак. Особенно если ты приехала в отпуск, собиралась спокойно купаться в море, есть черешню, чинить отношения с родителями и вообще не влюбляться в незнакомцев в черных костюмах.

После очередного танца он наконец сказал, что принесет воды, и отошел к дальнему столику, где стояли бутылки и бокалы. Я проводила его взглядом и вдруг почувствовала, как у меня самой расползается по лицу совершенно неприличная улыбка. Господи. Да что со мной вообще такое. Я стояла посреди зала в красном платье, с горящими щеками, с сердцем, которое давно уже вело себя не как приличный внутренний орган, а как школьница на первом свидании, и понимала одну очень простую вещь: если он сейчас вернется, сядет рядом, заговорит чуть дольше и посмотрит своими темными глазами еще пару минут, я пропала.

А я, между прочим, не собиралась пропадать с первого же вечера.

И тогда мне в голову пришла чудесная, абсолютно идиотская и потому гениальная мысль.

Сережка.

Маленькая, серебряная, с темным камнем. Не семейная реликвия, конечно, но любимая. Я сняла одну — быстро, пока никто не видел, — положила на край столика, за которым мы стояли, и посмотрела на нее с таким удовлетворением, будто только что провернула идеально выверенную диверсию. Ну а что. Раз уж вечер с самого начала пошел по траектории, подозрительно напоминающей красивую историю, почему бы мне не побыть немного Золушкой? Только современной, самостоятельной и без всякого намерения покорно ждать у окна, пока меня найдут по аксессуару.

Я еще раз бросила взгляд в сторону, где он стоял спиной ко мне и разговаривал с каким-то пожилым мужчиной у барной стойки, потом подхватила сумочку, расправила плечи и самым невинным видом направилась к выходу. Не бегом — я все-таки не героиня дешевой мелодрамы. Но достаточно быстро, чтобы не успеть передумать. И только когда прохладный вечерний воздух ударил мне в лицо, я вдруг поняла, что действительно это сделала.

Сбежала.

По-английски.

Оставив после себя сережку на столе и мужчину, который, возможно, через минуту вернется с водой и обнаружит, что его партнерша решила красиво испариться. И от этой мысли мне стало так хорошо, что я не выдержала и рассмеялась прямо на ступенях ДК.

Набережная была совсем близко. Я шла к ней быстрым шагом, чувствуя, как после духоты зала кожа жадно ловит ночную прохладу. Сочи вечером всегда умел действовать на меня почти магически. Воздух пах морем, влажным камнем, чем-то сладким из ближайшего кафе, духами проходящих мимо женщин и летней свободой, которую вообще невозможно ни с чем перепутать. Люди гуляли, смеялись, кто-то сидел на парапете, кто-то фотографировался, уличный музыкант тянул что-то знакомое на саксофоне, и вся эта теплая, шумная, живая ночь вдруг так идеально подошла моему состоянию, что я снова засмеялась.

Не истерично. Не нервно. По-настоящему.

Я шла по вечерней набережной, вдыхала соленый воздух полной грудью и чувствовала себя одновременно дурой, счастливой женщиной и героиней слишком удачно начавшейся авантюры. Каблуки звонко стучали по плитке, подол красного платья цеплял ветер, волосы уже начали выбиваться из укладки, и мне было так хорошо, что я даже не пыталась это анализировать. Просто позволила себе идти и смеяться в темноту, в море, в эту теплую южную ночь, которая, кажется, сама подзадоривала меня: ну что, Алиночка, доигралась?

Да, доигралась.

И, если честно, мне это нравилось.

Я остановилась у парапета, положила ладони на теплый камень и посмотрела на воду. Море ночью было почти черным, только кое-где на волнах дрожали золотые дорожки от фонарей. Шум прибоя доходил сюда приглушенно, но ровно, и от этого внутри становилось еще легче. Я все еще чувствовала на себе его руки. На спине. На ладони. На талии. Тело вообще оказалось предателем первосортным: оно запомнило этого мужчину быстрее, чем голова успела придумать хоть одну разумную мысль на его счет.

Я откинула голову назад и тихо рассмеялась в небо. Было в этом всем что-то до смешного девчачье. Будто мне снова восемнадцать и я впервые в жизни встретила кого-то, от одного взгляда которого внутри начинает твориться совершенно несанкционированный бардак. Только мне было не восемнадцать, а двадцать четыре, а все происходящее все равно выбивало почву из-под ног с той же легкостью.

Именно поэтому я и сбежала.

Потому что еще немного — и я осталась бы. Еще танец. Потом разговор. Потом, может быть, прогулка. Потом имя. Потом номер телефона. Потом я бы уже не смеялась на набережной над собственной глупостью, а сидела бы где-нибудь рядом с ним и всерьез думала, что эта ночь хочет стать началом чего-то большого. А у меня на тот момент не было ни сил, ни желания начинать большое с первого взгляда. Я вообще приехала в отпуск.

Хотя, если быть честной до конца, сережку я оставила не только из кокетства. Я оставила ее, потому что хотела, чтобы у этой истории был шанс меня догнать.

На следующий день я проснулась с ощущением, что прошлый вечер мне, возможно, просто слишком красиво приснился. Такое иногда бывает: событие еще не успело стать воспоминанием, а уже выглядит нереальным, будто его немножко подкрасили изнутри. Я лежала на спине, смотрела в потолок своей старой комнаты у родителей и пыталась понять, что именно чувствую. Смущение? Да. Удовлетворение от собственной выходки? Тоже да. Любопытство? Еще какое. А еще — совершенно дурацкое, щекотное ожидание, которого, по идее, быть уже не должно, потому что я сама же и сбежала, предварительно разыграв из себя загадочную даму с сережкой вместо хрустальной туфельки.

Мама с утра уже шуршала на кухне, отец возился во дворе, где у них все всегда пахло солнцем, землей, мокрым шлангом и чем-то цветущим. Наш маленький домик в Сочи был не роскошным, не идеальным, но таким родным, что даже сейчас, лежа в постели и вспоминая темные глаза незнакомца с танго, я чувствовала себя здесь в безопасности. Во дворе росли апельсиновые деревья, вдоль дорожки цвели кусты, за которыми мама ухаживала с такой серьезностью, будто у нее там не цветник, а дипломатическая миссия. Соседский кот по утрам всегда проходил через наш забор с видом инспектора, пришедшего проверить, все ли на месте. И, если честно, я очень любила это место. Особенно в такие дни, когда солнце вставало рано, воздух уже к девяти утра был теплым, а море звало так настойчиво, что сопротивляться ему было невозможно.

Конечно, я пошла купаться.

Море утром было совсем другим, чем ночью. Честнее. Светлее. Без флера, без музыки, без длинных теней и опасных мужских рук на спине. Обычное южное море, сверкающее, ласковое, шумное, с мокрой галькой под ногами и солнцем, которое быстро превращало кожу в теплую, соленую память о лете. Я плавала долго. Намеренно долго. Так, чтобы голова освободилась от лишнего, чтобы тело устало правильно, по-хорошему, а не от бессонницы, нервов и странного внутреннего жара. Лежала на спине, смотрела в небо и пыталась убедить себя, что один танец, три взгляда, черный костюм и оставленная сережка — это, конечно, красиво, но вовсе не повод начинать вести себя как героиня романа.

Не помогло.

Стоило мне закрыть глаза, как я снова видела его ладонь, протянутую ко мне в полумраке зала, слышала это спокойное «Потанцуем?» и чувствовала то первое движение, с которого началась вся моя вчерашняя глупость.

Я выбралась из воды уже ближе к полудню, обсохла на солнце, собрала волосы в небрежный узел, набросила легкое платье поверх купальника и пошла домой пешком. Не потому, что было далеко, а потому, что мне хотелось еще немного пройтись по знакомым улицам, подышать этим воздухом, в котором смешивались соль, нагретый камень, цветущие деревья и запах чьего-то кофе из открытого окна. Сочи вообще умеет делать вид, будто жизнь — это не набор проблем, дедлайнов и сложных разговоров, а сплошная прогулка к морю в красивом платье. Очень опасное качество у города, между прочим.

Когда я свернула к нашему дому, солнце уже поднялось высоко. Калитка была приоткрыта, за забором виднелись знакомые кусты с цветами, апельсиновые деревья и старая деревянная лавочка у дорожки, на которой отец любил сидеть вечером с газетой, а мама — с чашкой чая и видом человека, который наконец-то всех выгнал и теперь имеет право просто смотреть на листья.

И именно на этой лавочке сидел он.

Тот самый парень.

Черный костюм, конечно, сменился на более нормальную дневную одежду, но осанку я узнала бы и со ста метров. Он сидел спокойно, чуть откинувшись назад, будто не вторгся в чужое пространство, а просто ждал там, где был уверен, что его обязательно заметят. И, надо отдать ему должное, выглядел при этом так уместно, будто с самого начала принадлежал и этой лавочке, и этому двору, и моему слишком резко сбившемуся дыханию.

Я остановилась прямо у калитки.

Наверное, надо было что-то сказать. Что-нибудь взрослое, остроумное, собранное. Например: «Вы с ума сошли, как вы меня нашли?» Или: «Это уже слегка пугает». Или хотя бы просто: «Здравствуйте». Но вместо этого я стояла и смотрела на него с тем предательским ощущением, когда внутри все уже понеслось вперед, а снаружи ты еще пытаешься сохранить лицо.

Он поднял голову, увидел меня и улыбнулся. Не широко. Не нагло. Той самой редкой улыбкой, которая не делает мужчину мягче, а только сильнее подчеркивает его уверенность.

А потом сказал:

— Я вас нашел, Золушка.

И вот тут я пропала окончательно.

Нет, внешне я, разумеется, удержалась. Не ахнула, не схватилась за сердце, не уронила пляжную сумку в кусты. Но внутри у меня все разом вспыхнуло — вчерашний смех на набережной, оставленная сережка, музыка, танец, его взгляд, мои дурацкие мысли о том, что я, возможно, не против, чтобы эта история меня догнала. Ну вот. Догнала.

Я медленно вошла во двор, закрыла за собой калитку и только тогда позволила себе ответить. Голос, к счастью, прозвучал ровно.

— А вы, я смотрю, человек с пугающе серьезным отношением к сказочным сюжетам.

Он перевел взгляд на мою сумку, на мокрые после моря волосы, на босоножки в руке и снова на лицо.

— Вы оставили сережку на столе.

— Правда? — невинно спросила я. — Как рассеянно с моей стороны.

Он слегка склонил голову. В его глазах уже появилось то тихое веселье, которое мужчина обычно позволяет себе только тогда, когда уверен: женщина все понимает не хуже него.

— Не настолько рассеянно, чтобы я вам поверил.

И, честно говоря, это было даже лучше, чем если бы он начал играть в красивую вежливость.

Я проснулась с улыбкой на лице.

Не с той глупой, бессмысленной улыбкой, которая иногда остается после обрывка хорошего сна и исчезает через секунду, стоит только открыть глаза и вспомнить реальность. Нет. Эта была другой. Теплой, живой, почти болезненной в своей нежности. Я еще лежала с закрытыми глазами, не двигаясь, и слишком ясно помнила все — музыку, красное платье, темный зал, его протянутую руку, танго, от которого у меня тогда подкашивались не ноги даже, а что-то гораздо опаснее, глубже. Потом сережку на столе, свой побег, смех на набережной, его спокойное «Я вас нашел, Золушка». Господи. Ну почему даже во сне это звучало так, что у меня до сих пор внутри все сжималось?

Я медленно открыла глаза и уставилась в чужой потолок. Свет был мягкий, утренний, дом тихий, за окном, кажется, шелестел сад. Реальность никуда не делась. Другой мир, чужая земля, ребенок под сердцем, дракон со своими правами на меня, как на удачно найденный предмет интерьера с функцией деторождения. Все это оставалось при мне. Но сон все равно успел сделать свое дело. Он не просто напомнил мне о Косте — я и так о нем не забывала ни на секунду. Он вернул мне нас. Не боль потери, не страх, не ту безнадежную тоску, которая душила меня в первые дни, а именно нас. Живых. Настоящих. Таких, какими мы были до всего этого кошмара.

Я перевернулась на бок, подтянула одеяло выше и положила ладонь на живот уже почти привычным жестом. Наверное, именно это и было самым страшным и самым спасительным одновременно: я помнила не только как люблю его, но и за что. Не в общем красивом смысле — ах, великие чувства, судьба, неземная связь, — а в самом обычном, земном, человеческом. За то, как он смотрел. За то, как молчал рядом. За его руки. За его надежность. За то, что рядом с ним не нужно было играть ни в сильную женщину, ни в загадочную, ни в удобную. Можно было просто быть собой — ехидной, упрямой, уставшей, злой, веселой, какой угодно — и он не пугался. Не пытался переделать. Не объяснял, как мне будет правильнее жить. Просто был рядом.

Я тихо выдохнула и прикрыла глаза снова. Странно, но именно сон о знакомстве особенно ясно напомнил мне одну вещь: я полюбила Костю не потому, что он был удобным. Не потому, что красиво ухаживал, идеально подходил по всем параметрам или появился в правильный момент. А потому, что рядом с ним меня сразу будто собрали точнее, чем я была до него. Даже тогда, в самом начале, в этом танго, в его взгляде, в том, как он меня нашел после моей идиотской выходки с сережкой, уже было что-то неотвратимое. Не сладкое. Не легкое. Настоящее. И, наверное, именно поэтому я сейчас так цеплялась за эти воспоминания. Потому что они были не утешением. Они были доказательством. У нас с ним было не что-то мимолетное, не отпускной роман, не красивый эпизод, который жизнь рано или поздно смоет. У нас было то, за что стоит рвать пространство между мирами.

Впрочем, почему было. Есть. И будет дальше. Потому что Костя ищет способ прорваться и найдет меня. Один раз уже нашел, а значит, и во второй у него получится.

Я снова погладила живот и уже совсем тихо, почти шепотом сказала:

— Видишь? У твоей мамы вообще не было шансов. Я бы все равно влюбилась в твоего папу.

И только после этого наконец села в постели, все еще улыбаясь.

Улыбка держалась на губах даже тогда, когда я уже умывалась холодной водой и пыталась привести волосы в порядок. Вчерашняя ночь не избавила меня ни от дракона, ни от чужого мира, ни от необходимости думать, как отсюда выбираться, но все равно что-то во мне сдвинулось. Тоска никуда не делась. Страх тоже. Только теперь поверх них легло другое чувство — почти упрямое знание, что Костя не растворился в боли и потере, не превратился в недостижимую святую реликвию, которой положено только тихо страдать. Он был живым. Моим. Настоящим. А значит, и я должна была оставаться живой, а не красиво угасающей героиней в плену обстоятельств.

К завтраку я спустилась уже одетой и собранной настолько, насколько вообще можно быть собранной в данных обстоятельствах. На мне было одно из местных платьев — светлое, мягкое, не слишком нарядное, но вполне приятное телу. Волосы я заплела в косу, оставив пару прядей у лица, потому что полностью гладкие прически никогда не делали меня красивее, а только придавали вид слишком правильной учительницы литературы. И, честно говоря, в это утро мне хотелось чувствовать себя не жертвой обстоятельств, не странствующей девой, не законной проблемой Ардена, а просто собой. Хотя бы настолько, насколько здесь это вообще было возможно.

Столовая встретила меня запахом свежего хлеба, сливочного масла и ягодного варенья. Окно было открыто, из сада тянуло теплым утренним воздухом, и на секунду все это опять опасно напомнило мне обычную земную жизнь, в которой утро могло быть просто утром, а не новым раундом в партии с драконом. На столе уже стояли чайник, тарелки, тонко нарезанный сыр, фрукты и каша, на которую я посмотрела с тем уважительным сомнением, какое испытывает человек к еде, способной либо спасти его день, либо испортить его окончательно.

Эйдан уже сидел за столом и просматривал какие-то бумаги. При моем появлении он поднял голову и, к счастью, не стал комментировать мою физиономию в духе «вы выглядите лучше» или «вы хорошо спали», хотя, думаю, и то и другое было заметно.

— Доброе утро, — сказал он.

— Доброе, — кивнула я.

Я вздохнула и потянулась к чашке. Чай был горячий, крепкий и, к счастью, не травяной. Я сделала глоток и почувствовала, как в голове становится чуть яснее.

— Есть новости? — спросила я.

— Бумагу и часть книг принесут к полудню. Я также отправил за картами. Что до всего, что касается переходов между мирами, — тут придется подождать дольше.

— Ждать я уже умею, — пробормотала я. — Не сказать, что горжусь этим навыком, но он у меня стремительно развивается.

Эйдан уже собирался что-то ответить, когда снаружи, со стороны двора, послышался шум. Слуги начали двигаться чуть быстрее и чуть тише одновременно, потому что приехал кто-то, перед кем положено изображать организованную жизнь.

Я замерла с чашкой в руке. Эйдан поднял голову и посмотрел в сторону окна.

— Надо же, — сказал он с таким ровным лицом, что мне сразу захотелось насторожиться сильнее. — Похоже, у вас гости.

Я поставила чашку на стол.

— Если это кто-то из храма, я сбегу через окно.

— Боюсь, это будет воспринято как дурной знак.

Не успела я договорить, как в дверях появилась служанка — та самая Лисса, взволнованная, розовая от спешки и с выражением лица человека, который сейчас сообщит нечто очень важное и сам не вполне понимает, радоваться этому или креститься.

— Милорд Арден прибыл, леди Алина, — выпалила она. — И… привез вам цветы.

Я медленно моргнула.

Потом еще раз.

— Простите, что именно он привез?

— Цветы, леди.

Я перевела взгляд на Эйдана. Тот, к моему глубочайшему раздражению, выглядел не удивленным, а скорее внимательно нейтральным, как человек, который заранее подозревал, что природа человеческой — и драконьей — нелепости не знает дна.

— Цветы, — повторила я. — Мне.

— Видимо, да, — очень спокойно подтвердил он.

— Зачем?

Эйдан чуть склонил голову.

— Подозреваю, милорд решил ухаживать.

Вот тут я все-таки закрыла глаза на секунду и потерла лоб. Потому что смех рвался наружу одновременно с желанием удариться головой о стол. Конечно. Ну разумеется. После сна о Косте, танго, утренней теплой улыбки и тихого ощущения, что любовь может быть чем-то живым и точным, реальность немедленно прислала мне дракона с букетом.

Господи, ну почему именно цветы.

— И что мне теперь делать? — спросила я, открывая глаза.

— По возможности не бросать в него вазой, — ответил Эйдан.

— А если очень захочется?

— Тогда хотя бы не тяжелой.

Я не выдержала и коротко фыркнула. Лисса, бедная, явно не знала, куда ей смотреть и насколько прилично вообще стоять при таком разговоре, поэтому я махнула ей рукой.

— Хорошо. Ведите.

Во дворе стоял Арден.

Разумеется, стоял он так, будто не приехал к женщине, которую пытается расположить к себе, а явился принимать капитуляцию маленького, но пока еще не сдавшегося государства. Темная одежда, безупречно сидящая на плечах, спокойное лицо, прямая спина, привычный холодный контроль в каждом движении. И рядом с ним — огромный букет светлых неизвестных мне цветов, настолько роскошный, что он выглядел не как знак внимания, а как дипломатический жест между двумя очень разными цивилизациями.

Я остановилась на ступенях и несколько секунд просто смотрела на это зрелище.

Арден, заметив меня, сделал шаг вперед. В его руке цветы смотрелись почти абсурдно. Слишком нежные для него. Слишком живые. Слишком человеческие.

— Как ваше утро, Алина? — спросил он.

— До этой минуты было неплохое, — честно ответила я.

Его взгляд чуть сузился, но только на долю секунды. Потом он протянул мне букет.

— Это вам.

Я перевела взгляд на цветы. Белые, кремовые, с легким запахом — к счастью, не слишком резким, иначе мой завтрак имел бы шанс очень быстро с нами попрощаться. Красиво. Очень красиво. И совершенно неуместно. Не потому, что цветы сами по себе плохи, а потому, что в руках Ардена они выглядели не как часть естественного порыва, а как осмысленный пункт стратегии: женщины любят цветы, значит, цветы должны работать.

— И что это значит? — спросила я, не беря букет.

— То, что я намерен исправить первое впечатление, — ответил он ровно. — Полагаю, оно оказалось… неудачным.

Я чуть приподняла брови.

— Неудачным? Надо же, как деликатно. А я-то думала, вы назовете это «некоторыми сложностями в начале нашего знакомства».

Он не отвел взгляда.

— Если вам будет угодно.

— Мне будет угодно, если вы не станете называть наше знакомство тем, что можно исправить цветами.

Он помолчал. Потом все-таки опустил руку с букетом, но не отступил.

— Я не намерен принуждать вас к разговору, который вы не хотите вести.

— Какая неожиданная щедрость.

— Но я намерен, — продолжил он так, будто моей колкости просто не существовало, — дать вам время увидеть меня не только с той стороны, которая открылась вам в замке.

Я уставилась на него.

Господи. Он и правда это делал. Он действительно решил ухаживать. По-своему. По-драконьи. Не неловко, не пылко, не очаровательно — нет, конечно. Арден не умел быть очаровательным в земном смысле. Он подходил к этому как человек, привыкший исправлять стратегические ошибки: признал неудачный первый ход, выстроил новую линию поведения, прибыл лично, привез цветы, начал с корректной формулировки. Если бы не обстоятельства, это даже можно было бы счесть почти трогательным.

Но обстоятельства были.

— Арден, — сказала я наконец, — вы можете быть сколь угодно красивым, сильным, богатым и высоким. Можете привозить мне цветы хоть каждое утро, если, конечно, сад не кончится раньше вашего терпения. Но это не изменит главного. Я не хочу быть вашей.

Он выдержал это спокойно. Слишком спокойно. И в этом, как ни странно, было опасное достоинство: он не начинал спорить с очевидным для меня чувством, а просто продолжал стоять в своем убеждении, что время — на его стороне.

— Я услышал вас и в первый раз, — сказал он. — Но это не означает, что я должен отказаться от попытки заслужить ваше более благосклонное мнение.

Я тихо выдохнула и посмотрела на букет еще раз. Цветы, кстати, действительно были красивые. Это бесило особенно сильно.

— А вы всегда ухаживаете так, будто подписываете торговое соглашение между двумя державами? — спросила я.

На этот раз в его глазах мелькнуло что-то очень близкое к живому раздраженному веселью.

— Нет. Обычно у меня нет необходимости ухаживать.

— О, я даже не сомневалась.

Он чуть склонил голову.

— Тем интереснее.

Вот тут я уже почти закатила глаза. Не показно, а из самой глубины души.

— Лисса, — позвала я, не отрывая взгляда от Ардена. — Возьмите, пожалуйста, цветы. Поставьте… куда-нибудь.

Служанка, явно не верившая собственному счастью от возможности поучаствовать в этой странной сцене, тут же подскочила и приняла букет с таким благоговением, будто ей вручили доказательство великой любви, а не очередной симптом драконьей настойчивости.

Арден проследил за этим молча. Потом снова посмотрел на меня.

— Я не задержу вас надолго. Я хотел узнать, как вы устроились.

— Живу, дышу, пока никого не подожгла. Для начала неплохо.

— Дом вам подходит?

— Насколько вообще может подходить дом, из которого я не могу свободно уйти?

Он выдержал паузу.

— Я говорил не об этом.

— А я — именно об этом.

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. Утро вокруг нас оставалось до обидного прекрасным: свет, воздух, листья, цветы, теплый камень под ногами. И на фоне всего этого красоты особенно резко чувствовалось, насколько по-разному мы понимаем одно и то же. Для него этот дом мог быть уступкой, заботой, знаком уважения к закону и даже, возможно, жестом доброй воли. Для меня — все равно клеткой. Более мягкой, более уютной, но клеткой.

— Я привез еще книги, — сказал он наконец. — Те, что касаются истории западных домов и храмовых соглашений. Возможно, они будут вам полезны.

Я чуть помолчала.

Вот это уже было ближе к делу.

— Это действительно полезно, — признала я. — Спасибо.

Он кивнул. И, кажется, это короткое «спасибо» значило для него больше, чем букет. Не потому, что он вдруг жаждал моей похвалы. Просто книги были частью мира, в котором я с ним говорила всерьез, а не отбивалась от навязанной роли невесты.

— Их внесут в кабинет, — сказал он.

— Хорошо.

Снова пауза. И только теперь я поймала себя на том, что весь этот разговор держусь не на злости, а на каком-то странном ровном раздражении. Сон о Косте до сих пор грел меня изнутри, и потому Арден с его цветами уже не мог так сильно выбить почву из-под ног. Я слишком ясно помнила, что такое настоящее притяжение. Настоящее узнавание. Настоящая мужская точность в жесте, взгляде, движении. И потому этот красивый, сильный, властный дракон с букетом в руках вызывал у меня не опасную слабость, а почти исследовательский интерес: надо же, а он, оказывается, всерьез пытается.

Не выйдет. Но пытается.

— Вы все еще считаете это возможным, да? — спросила я неожиданно даже для самой себя. — Что я возьму цветы, посмотрю на вас чуть мягче, а потом однажды решу: ну ладно, почему бы и нет.

Он ответил не сразу.

— Я считаю, — произнес Арден наконец, — что люди не всегда остаются теми же, кем были в момент первого удара судьбы. Ни вы. Ни я.

Красиво сказано. Почти слишком красиво для него.

Я скрестила руки на груди.

— А я считаю, что есть вещи, которые не меняются.

Он посмотрел на меня долго. Внимательно. Без привычной снисходительности. И в этот момент я вдруг очень ясно поняла: Арден не думает, что покупает меня. Он и правда убежден, что со временем я смогу увидеть в нем что-то достойное выбора. То есть дело даже хуже, чем если бы он был обычным самодовольным мерзавцем. Он искренен в своей логике.

Очень неудобное качество у противника.

Арден чуть склонил голову, и в его взгляде мелькнуло не раздражение даже, а что-то более острое. Любопытство. Почти жесткое.

— Что такого в вашем человеке, — спросил он вдруг, — что вы так за него держитесь?

Вопрос прозвучал ровно. Без насмешки. Без той сухой колкости, которой он иногда прикрывал раздражение. И именно поэтому ударил сильнее. На секунду мне даже показалось, что воздух между нами стал плотнее.

Я не ответила сразу.

Не потому, что не знала, что сказать. Наоборот. Потому, что знала слишком хорошо. И от этого внутри вдруг разлилось что-то теплое, почти светлое. Имя Кости и без того жило во мне постоянно, как дыхание под кожей, но стоило другому мужчине — не кому-нибудь, а этому упрямому, сильному, холодноватому дракону — спросить о нем вслух, как все разом стало очень ясным. Я поймала себя на том, что улыбаюсь.

Не зло. Не победно. Совсем иначе.

Наверное, именно эта улыбка и выдала меня сильнее любого ответа.

— Да все, — сказала я тихо.

Арден не шелохнулся.

— Это не ответ.

— Нет, как раз ответ, — подняла я на него глаза. — Просто не тот, который вам понравится.

Я сама слышала, как меняется мой голос. Из него ушла колючесть. Ушла усталость. Осталось что-то другое — спокойное, живое, почти удивленное тем, как легко о нем говорить, если не защищаться, а просто вспоминать.

— Костя… — я выдохнула его имя и уже не смогла сдержать эту дурацкую, нежную улыбку. — Он не пытался быть для меня удачным выбором. Не предлагал мне красивую жизнь в обмен на согласие. Не рассказывал, как мне повезло, что он вообще обратил на меня внимание. Он просто был рядом. По-настоящему. Так, что рядом с ним мне не нужно было все время быть начеку.

Арден смотрел очень внимательно. И почему-то именно это заставило меня говорить дальше. Не потому, что я хотела ему что-то доказать. А потому, что, когда речь шла о Косте, доказательства вообще были не нужны.

— Знаете, есть мужчины, рядом с которыми женщина все время что-то должна изображать, — продолжила я. — Красоту. Мягкость. Благодарность. Правильность. Восхищение. Есть мужчины, рядом с которыми нужно быть удобной, спокойной, вовремя молчать и вовремя улыбаться. А с ним ничего этого не нужно было. Я могла быть злой, уставшей, смешной, вредной, растрепанной, молчаливой, вообще не в настроении, и он все равно смотрел на меня так, будто я — центр его мира, его вселенной.

Я коротко усмехнулась, опустив взгляд. Господи. Ну вот и все. Стою перед драконом посреди чужого двора и рассказываю ему о любви так, будто мне снова двадцать и я сижу ночью на кухне с подругой. Но остановиться уже не могла.

— Он надежный, — сказала я тише. — Не в том скучном смысле, когда мужчина просто оплачивает счета и не забывает выносить мусор. Хотя это, между прочим, тоже полезное качество. А в другом. С ним не страшно. Вообще. Даже когда страшно все вокруг. Понимаете разницу?

— Возможно, — ответил Арден.

Но я уже знала, что не понимает. Не до конца. И в этом не было ни его вины, ни моей. Просто мы с ним действительно были из разных миров. Причем не только буквально.

— Он не громкий, — продолжила я. — Не из тех, кто будет бесконечно красиво говорить, завоевывать комнату одним голосом и заставлять всех вокруг собой любоваться. Но если он рядом, ты это чувствуешь сразу. Как стену за спиной. Как дом. Как что-то очень настоящее. И еще… — я снова подняла глаза и уже не смогла удержаться от совсем мягкой улыбки, — он умеет заботиться так, будто это не подвиг, а естественная часть жизни. Поправить шарф. Сделать кофе. Молча принести плед, когда ты замерзла, даже если сама еще не успела это признать. Запомнить, какую яичницу я люблю. Понять по лицу, когда ко мне лучше не подходить первые десять минут после пробуждения. Не потому, что он такой идеальный герой, а потому, что он… мой. Понимаете? Мой человек.

На этих словах у меня сдавило горло. Не от слез даже. От нежности, которая вдруг так резко поднялась изнутри, что стало трудно дышать. Я ведь и правда сейчас не просто вспоминала. Я снова была рядом с ним. Видела его руки, его взгляд, его молчаливую заботу, его упрямую, взрослую любовь, в которой не было красивого шума, зато было все, на чем держится жизнь.

— И я его люблю не за что-то одно, — сказала я совсем тихо. — Не за силу, не за красоту, не за надежность по отдельности. Я люблю его целиком. Со всем. С тем, как он молчит. С тем, как смотрит. С тем, как иногда хмурится сильнее, чем нужно. С тем, как ворчит. С тем, как держит меня за руку. С тем, что рядом с ним мне никогда не приходилось угадывать, нужна ли я ему. Я это просто знала.

Во дворе стало очень тихо.

Даже птицы в саду, кажется, решили, что сейчас лучше не вмешиваться.

Арден стоял напротив меня неподвижно, и по его лицу по-прежнему почти ничего нельзя было прочитать. Но я уже достаточно его узнала, чтобы увидеть: мой ответ задел. Не ранил красиво. Не вызвал громкой реакции. Хуже. Он заставил задуматься.

— Это… редкое чувство, — произнес он наконец.

— Да, — ответила я и почувствовала, как улыбка на моем лице становится еще мягче. — Именно поэтому я за него и держусь.

Он еще несколько секунд смотрел на меня молча. И в этот момент мне вдруг стало почти жаль его. Не как мужчину, который безответно влюбился. Нет, до такой банальности тут было еще далеко. А как человека, который, кажется, впервые столкнулся не с отказом от брака, не с упрямством, не с чужой истерикой, а с чем-то, что не объясняется ни страхом, ни выгодой, ни временем. С любовью, которая не торгуется.

Очень неприятная вещь для того, кто привык, что почти все в мире можно переиграть.

— Вы говорите о нем так, — медленно произнес Арден, — будто он уже победил меня, не появившись здесь ни разу.

Я посмотрела на него спокойно.

— Он не соревнуется с вами, Арден. Вы просто изначально не в одной истории.

И вот после этого тишина стала совсем острой.

Арден ничего не ответил.

Он просто смотрел на меня еще несколько секунд — слишком спокойно для дракона, которому только что не просто отказали, а объяснили, что он в этой истории вообще не соперник. Потом чуть склонил голову, то ли прощаясь, то ли ставя мысленную точку в разговоре, и развернулся так резко, что темная ткань его сюртука коротко качнулась у колен.

Ни упреков. Ни холодных обещаний. Ни последних красивых фраз о том, что время все расставит по местам.

Он просто вышел.

Спустился с крыльца, не оглядываясь, прошел через двор той же ровной, собранной походкой, которой, кажется, ходил всегда — даже тогда, когда внутри у него, возможно, уже начинал рушиться тщательно выстроенный порядок вещей. Слуги молча расступались перед ним. Лисса прижимала к груди букет с таким видом, будто держала в руках не цветы, а остатки чьей-то неудавшейся дипломатической миссии. Я стояла на ступенях и смотрела, как Арден садится в карету, коротко бросает что-то кучеру и захлопывает за собой дверцу.

Через секунду экипаж тронулся с места.

Арден

Карета качнулась, выезжая за ворота, и только тогда Арден позволил себе закрыть глаза.

Ненадолго. Всего на несколько ударов сердца. Ровно настолько, чтобы собрать в себе раздражение, досаду и ту неприятную внутреннюю тяжесть, которую он не любил ощущать ни в делах, ни в людях. Потом снова открыл глаза и уставился в окно, за которым медленно поплыли деревья, каменная ограда, полосы света на дороге и спокойный пейзаж его собственных земель, раздражающе не соответствующий тому, что происходило у него внутри.

Он был уверен, что поступает правильно.

Не в смысле чувств — Арден не имел обыкновения называть чувствами то, что еще не прошло через разум и не было проверено на прочность. Но в смысле тактики, наблюдения, человеческой логики, если уж брать во внимание ту часть мира, которая касалась не войска, не договоров и не власти, а женщины, найденной у его стены. Первое впечатление действительно вышло скверным. Он это признал. Не вслух — вслух подобные вещи он признавал редко, — но для себя достаточно ясно. Он вошел к ней тогда как человек, привыкший объявлять решения, а не предлагать их. Озвучил порядок вещей, очевидный для его мира, и столкнулся не с плачем, не с мольбой, не с обычным женским страхом, а с оскорблением. С живой, яростной личной обидой. Уже тогда нужно было понять, что привычный ход здесь не сработает.

Поэтому он сменил его.

Дал ей время. Принес книги. Не отнял их, когда стало ясно, что она умеет читать древний текст. Признал закон, когда беременность подтвердилась. Вывел ее из замка быстро и без унизительной борьбы. Предоставил дом. Оставил лекаря. Сегодня привез цветы и книги — не ради пустого ритуала, а как знак. Жест. Попытку показать себя не только как хозяина земли и источник принуждения, но и как мужчину, способного действовать иначе.

Арден знал, как выглядит ухаживание в его мире. Знал, что женщины ценят знаки внимания, постоянство, уважение к пространству, готовность мужчины выйти из роли власти и подать себя в роли выбора. Он не был наивен настолько, чтобы ждать немедленного смягчения. Но рассчитывал хотя бы на сдвиг. На трещину. На то, что Алина начнет смотреть на него не только как на беду, но и как на мужчину, которого можно со временем хотя бы допустить ближе.

Вместо этого она заговорила о другом мужчине так, что у нее изменилось лицо.

Вот что раздражало сильнее всего.

Не сами слова. Слова можно произнести из гордости, упрямства, желания задеть. Он слишком долго жил среди людей, чтобы принимать каждую фразу за истину только потому, что она сказана твердо. Но лицо… улыбка… та мягкость, которая появилась у нее, когда она произносила это странное имя — Костя, — это уже не было ни упрямством, ни красивой позой. Такую нежность невозможно разыграть ради спора. Ее можно только носить в себе.

Арден медленно сжал руку на подлокотнике кареты.

Он спрашивал не из ревности. Во всяком случае, не из той примитивной ревности, которую испытывают мужчины, столкнувшись с чужим именем рядом с женщиной, уже мысленно записанной в свою. Его интерес был другим. Почти холодным. Почти исследовательским. Он хотел понять силу противника. Хотел увидеть, что именно удерживает Алину так крепко, что ни закон, ни положение, ни безопасность, ни власть не кажутся ей хоть сколько-нибудь сопоставимыми.

И понял.

Не до конца, нет. До конца это, пожалуй, невозможно понять тому, кто не жил внутри такого чувства. Но достаточно, чтобы ощутить: ее мужчина не был для нее просто любимым. Он был измерением. Миром. Домом. Спокойствием. Точкой, от которой она теперь отсчитывала все остальное. И именно потому Ардену было так неприятно слышать не просто имя, а то, как она о нем говорила. Без надрыва. Без театра. Без желания унизить собеседника. С такой тихой уверенностью, какая бывает только у людей, у которых любовь уже давно перестала быть красивым волнением и стала основанием жизни.

Это осложняло все.

Он рассчитывал на время. На расстояние. На неизбежную усталость от боли, когда даже самое большое чувство начинает терять резкость просто потому, что человек не может вечно гореть на одном и том же накале. Он видел, как подобное происходит. Видел женщин, которых находили при иных дворах и землях. Видел, как сначала они рыдали, потом отказывались есть, потом слабели, потом начинали смотреть вокруг, потом принимали новую ткань жизни хотя бы потому, что старая была недостижима. Это было не красиво, но обычно работало. Мир умеет перемалывать даже сильные привязанности, если дать ему достаточно времени и достаточно невозможности.

С Алиной все шло иначе.

Не потому, что она не страдала. Страдала. Он видел это в первые дни слишком ясно. Но в ее страдании было что-то опасное: оно не размывало ее, а постепенно собирало. Сначала она плакала. Потом потребовала книги. Потом прочла то, что не должна была прочесть. Потом нашла в законе лазейку. Потом вынудила его признать ее право на отдельный дом. Потом начала искать карты, записи, магов, переходы между мирами. И теперь, вместо того чтобы медленно отпускать свое прошлое, она сделала его сердцевиной сопротивления.

Это раздражало и… да, восхищало.

Арден не любил это слово применительно к себе. Не любил признавать, что чужая сила может вызывать у него не только желание сломать или подчинить, но и интерес, в котором уже было уважение. Однако Алину нельзя было не уважать. Даже сейчас, сидя в карете и вспоминая, как она стояла на ступенях его же дома и говорила о другом мужчине с этой невозможной мягкой улыбкой, он ощущал не только досаду. Он видел цельность. Видел редкую способность быть верной не из слабости, а из внутренней силы. Видел женщину, которая не продает сердце за разумные условия.

Очень неудобное качество.

Он перевел взгляд на собственные руки.

На одной из них еще несколько минут назад лежал букет, подобранный не слугами наугад, а им самим. Арден знал, какие цветы слишком резки по запаху, какие слишком помпезны, какие вызывают у женщин ложное ощущение церемонии вместо тепла. Он выбрал те, что показались ему достаточно мягкими, светлыми, ненавязчивыми. Почти человеческими. Сейчас эта подробность вдруг показалась ему особенно нелепой. Он, Арден Валльтерис, глава старого драконьего дома, всерьез размышлял о том, какой букет не вызовет у чужачки раздражения.

И все равно ошибся.

Хотя нет. Не ошибся. Цветы тут были ни при чем. Не книги. Не дом. Не вежливость. Не время. Все это могло бы работать на женщину, у которой в сердце было бы пустое место или хотя бы трещина, достаточная для нового света. У Алины этого пустого места не было. Там уже жил другой мужчина. Не воспоминанием даже — присутствием. И вот это было самым неприятным открытием сегодняшнего утра.

Арден медленно выдохнул и снова посмотрел в окно.

Дорога шла между деревьями. Солнце скользило по крыше кареты, вспыхивая в металлической отделке. Вдали темнели башни замка. Мир оставался на месте. Земли подчинялись ему. Законы были ясны. Управляющий ждал отчетов. На восточной границе оставались нерешенные дела. Вино из южных владений опаздывало уже третью неделю. Сборщики храма снова хотели пересмотра части обязательств. Обычная жизнь. Обычный порядок. И на этом фоне особенно раздражало, что одна женщина может так резко изменить внутренний вес происходящего, не сделав ничего, кроме как отказавшись быть покорной.

Он не проиграл.

Арден повторил это себе почти беззвучно не потому, что нуждался в утешении, а потому, что любил точность определений. Нет, он не проиграл. Пока — нет. Он лишь столкнулся с силой, которую недооценил. С чувством, которое не растворилось на расстоянии. С женщиной, которую нельзя взять ни страхом, ни законом, ни благами, ни аккуратным ухаживанием.

Значит, прежняя стратегия не годится.

Он откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза уже осознанно, разбирая ситуацию по частям, как разбирал бы любой сложный узел. Давить бесполезно. Прямое принуждение окончательно настроит ее против него и даст ей только больше морального права держаться за своего Костю. Красивые жесты — недостаточны. Дом, цветы, книги, уважительная дистанция — все это не преодолевает любовь, которая уже проросла в самую ее основу. Запреты? Они лишь усилят сопротивление. Высмеивать ее чувство — глупо. После сегодняшнего разговора Арден слишком ясно понимал: смеяться там не над чем. Это серьезнее, чем он предполагал.

Оставалось одно — стать для нее реальностью другого порядка.

Не заменой, нет. Подобные замены не работают, когда женщина любит так, как любит Алина. Но весом. Присутствием. Не хозяином ситуации, а человеком, чью значимость нельзя будет не признать. Не тем, кто ждет ее капитуляции, а тем, кого невозможно будет отмести как ошибку судьбы.

Трудная задача.

Арден открыл глаза и чуть заметно усмехнулся одними губами.

Пожалуй, впервые за долгое время ему стало по-настоящему интересно не только обладать результатом, но и пройти путь к нему. Не потому, что он был охотником за сложностями. А потому, что Алина впервые поставила перед ним не вопрос власти, а вопрос достоинства. Сможет ли он стать мужчиной, которого она увидит — не как принуждение, не как беду, не как вежливую клетку?

Он не знал.

Именно это раздражало сильнее всего.

Карета въехала в тень замковых ворот, колеса загрохотали по камню, и Арден выпрямился. Хватит. Достаточно на одно утро. Впереди был день, полный дел, людей, решений и обязанностей, которые не позволят ему сидеть и разбирать одну женскую улыбку дольше, чем она того заслуживает.

Но, выходя из кареты, он уже знал: сегодня вечером снова поймает себя на мысли о том, как изменилось лицо Алины, когда она произносила имя Кости.

И это будет бесить его гораздо сильнее, чем следовало бы.