Глава 6

Алина

После отъезда Ардена дом еще какое-то время оставался странно тихим. Я постояла во дворе с минуту, глядя туда, где скрылась карета, потом перевела взгляд на цветы, которые Лисса уже успела пристроить в большую вазу у окна, и только после этого медленно выдохнула.

Ну что ж. Дракон, значит, решил ухаживать.

Прекрасно. Очень своевременно. Особенно после сна о Косте, после этого теплого внутреннего света, который до сих пор жил во мне с самого утра, и после разговора, в котором я, кажется, впервые по-настоящему объяснила Ардену простую вещь: любовь — это не то, что можно обойти с фланга букетом, хорошими манерами и стратегически выверенной настойчивостью.

Я вернулась в дом уже без всякого желания продолжать этот разговор хотя бы мысленно. Не потому, что он был мне неприятен — неприятен, еще как, — а потому, что слишком явно чувствовалось: если я сейчас позволю Ардену занять в голове слишком много места, это будет уже его маленькая победа. А я не собиралась делать ему таких подарков. У меня, между прочим, и без драконьих попыток ухаживания дел было достаточно.

Книги ждали меня в кабинете.

Их уже успели занести и аккуратно разложить на столе и на двух нижних полках. Толстые тома в темных переплетах, несколько более тонких сборников, свитки, перевязанные лентами, и даже две карты, еще свернутые, но уже обещающие мне хотя бы иллюзию порядка в этом мире. Я остановилась в дверях и почувствовала то редкое, почти азартное напряжение, которое всегда приходило ко мне перед работой. Не перед скучной рутиной, не перед долгом, а перед тем состоянием, когда есть задача, пока еще слишком большая, слишком трудная, но уже различимая. И если сесть, разобрать, прочитать, разложить по частям, то она перестанет быть чудовищем и станет хотя бы системой.

Очень люблю системы. Они, в отличие от чужих богов и драконов, хотя бы притворяются честными.

Я подошла к столу, провела пальцами по корешкам и села. Сначала развернула карты. Одну — общую, ту самую обзорную, которую Эйдан показывал мне утром. Вторую — подробнее, с землями дома Валльтерис, дорогами, двумя городами, храмами, лесными массивами и обозначениями старых сторожевых постов. Я наклонилась ближе, запоминая названия, линии дорог, расстояния. Потом взяла первый том из тех, что привез Арден, и раскрыла его с тем уже знакомым странным ощущением, когда чужой язык не просто читается, а сам спокойно раскрывается перед глазами, будто кто-то внутри меня заранее знает нужный ключ.

Сначала я вчитывалась в старые соглашения между домами. Потом — в комментарии к брачным законам, от которых у меня периодически начинал дергаться глаз. Потом — в храмовые поправки, сухие и до омерзения обстоятельные. Чем дольше я читала, тем сильнее понимала одну вещь: местный мир прекрасно умеет притворяться стройным, священным и многократно освященным традицией, но под всей этой торжественной оберткой лежит очень узнаваемая человеческая суть. Власть хочет сохранить себя. Храмы хотят влияния. Старые роды хотят не потерять лицо. Женщина, оказавшаяся в центре всего этого, в большинстве случаев рассматривается не как человек, а как обстоятельство, которое надо правильно распределить по правилам.

Прелестно.

Я потянулась за следующим томом, в котором, судя по оглавлению, должны были быть записи о случаях «даров пути» за последние несколько десятилетий, и так увлеклась, что не сразу услышала стук в дверь. Только когда он повторился, уже чуть громче, я подняла голову и поняла, что свет в комнате давно изменился. Утро успело перейти в день, а я, кажется, даже не заметила.

— Войдите, — отозвалась я, не закрывая книги.

Дверь открылась, и на пороге появился Эйдан.

Он уже был не в том спокойном домашнем виде, в каком завтракал утром, а собраннее: дорожный сюртук, темная жилетка, волосы убраны аккуратнее, в руке — перчатки. Вид у него был человека, который не просто зашел проведать пациентку, а куда-то собирается.

Я сразу отложила перо.

— Что-то случилось?

— Ничего срочного, — ответил он, входя в кабинет. — Просто я хотел предупредить: мне нужно съездить в город, а затем домой. В городе надо купить часть трав и некоторые лекарства, которые здесь удобнее не ждать из замка. А дома — забрать кое-какие вещи для себя и несколько книг, которые могут пригодиться вам.

Я села ровнее.

— У вас есть свой дом?

— Разумеется, — спокойно сказал он. — Я все-таки не живу исключительно между замком, каретой и чужими больными.

— Звучит очень разумно, — хмыкнула я.

Он чуть улыбнулся и подошел ближе к столу. Я почему-то сразу подумала, что в этом доме, где бы он ни стоял, наверняка тоже пахнет травами, бумагой и тем самым спокойствием, которое каким-то образом всегда идет впереди него.

— Мой дом тоже находится на территории драконьих земель, — продолжил он. — Не слишком далеко отсюда, но и не рядом с замком. После того как я здесь обосновался окончательно, туда же перевез своих братьев и сестер. Всех троих младших. Они уже давно взрослые, разумеется, но привычка считать их младшими никуда не делась.

Я невольно улыбнулась.

— Вы их навещаете?

— Стараюсь. И, честно говоря, мне бы хотелось сделать это сегодня. В последние дни все внимание ушло на вас, замок и связанные с этим сложности, а семья, как ни странно, не перестает существовать только потому, что у милорда Ардена осложнилась личная жизнь.

Я не выдержала и коротко фыркнула.

— Очень емкое описание ситуации.

— Я иногда бываю жестоко точен, — невозмутимо отозвался он.

Я посмотрела на разложенные книги, на карты, на узкую полоску света на столе, потом перевела взгляд на окно. За стеклом был сад, охрана, дорожка, ограда. И вдруг совершенно ясно почувствовала, как мне не хватает движения. Не побега — на такие иллюзии я не разменивалась. Просто воздуха. Дороги. Города. Любых новых стен, кроме этих. Любых лиц, кроме служанок, Эйдана и иногда Ардена. Любого шанса увидеть этот мир не только изнутри комнаты, закона и клетки.

— А можно с вами? — спросила я быстрее, чем успела обдумать, насколько это нагло.

Эйдан посмотрел на меня внимательно. Не удивился. Не начал сразу перечислять причины, почему нет. И уже за это я была ему почти благодарна.

— Почему нет? — сказал он спокойно. — Прогулки вам полезны. Дорога недолгая. Если не утомитесь и будете вести себя разумно, вреда не будет.

Я моргнула.

— Вы так легко соглашаетесь, что я даже начинаю подозревать ловушку.

— Ловушка здесь одна, — отозвался он. — И вы о ней уже знаете. Это драконьи земли.

— Тоже верно.

Но внутри у меня уже все ожило. Настолько резко, что пришлось сделать вид, будто я просто спокойно встаю из-за стола, а не пытаюсь не показать, как сильно меня обрадовала эта мысль. Поехать в город. Потом в его дом. Увидеть дорогу. Людей. Пространство. Пусть под охраной, пусть в пределах все той же клетки, но не сидеть на месте, не ждать, не читать только чужие записи о мире, а хотя бы немного в него выйти.

Это было почти роскошью.

— Мне долго собираться не нужно, — сказала я, уже мысленно перебирая, что надеть.

— И не надо. Только не переоценивайте свои силы. Вы все еще слабее, чем вам хочется думать.

— Как хорошо, что рядом со мной есть человек, который вовремя разрушает мои иллюзии.

— Это часть моих обязанностей.

Я еще раз бросила взгляд на книги.

— А если Ардену не понравится, что я поехала?

Эйдан пожал плечами с той удивительно спокойной небрежностью, которая в его исполнении всегда звучала почти как отдельный вид интеллектуального хулиганства.

— Я скажу ему, что прогулки вам полезны.

Вот тут я уже улыбнулась по-настоящему.

— И все?

— И все.

— Вы опасный человек, Эйдан.

— Я лекарь, Алина. Иногда это одно и то же.

Он вышел, оставив меня посреди кабинета с таким чувством, будто день внезапно снова открылся не как длинная полоса ожидания, а как возможность. Я подошла к окну и посмотрела в сад уже совсем иначе. Те же кусты. Те же стражи. Та же ограда. Но теперь за ней был город. Дом Эйдана. Его семья. Дорога. И, возможно, еще что-то, чего я пока даже не умею правильно назвать.

Я быстро закрыла книги, аккуратно сложила бумаги и на секунду задержала ладонь на раскрытой карте.

Ничего, Эльмара.

Сегодня я хотя бы немного выйду тебе навстречу.

Собралась я действительно быстро. После нескольких дней в этом доме у меня, к счастью, еще не успело появиться достаточно вещей, чтобы превращать любой выезд в маленькую военную операцию. Я просто сменила домашнее платье на более удобное, темно-синее, с плотной юбкой и мягким лифом, убрала волосы в простую косу, накинула легкую шаль — не столько от холода, сколько для ощущения собранности, — и, выходя из комнаты, поймала себя на странном волнении. Не нервном. Не тяжелом. Почти радостном. Господи, до чего же быстро человек может начать ценить сам факт поездки в город, если перед этим его немного подержать в красивой клетке.

Во дворе уже ждал экипаж. Не парадный, не тот, на котором Арден возил меня в дом, а более скромный, хотя слово «скромный» в драконьих землях, похоже, вообще требовало отдельного перевода. Темное дерево, хорошая упряжь, мягкие сиденья, ровный, крепкий вид вещи, которой пользуются часто и без желания впечатлить всех вокруг только колесами. Рядом стояли двое сопровождающих — разумеется, куда же без них, — и еще один человек уже сидел впереди рядом с кучером. Все в темном, собранные, молчаливые, с тем профессиональным выражением лиц, которое обычно означает: мы не вмешиваемся, пока вы не решите сделать что-нибудь очень глупое.

Я остановилась у ступеньки и покосилась на Эйдана.

— Только не говорите, что это все исключительно ради моего удобства.

— Нет, — спокойно ответил он. — Это ради спокойствия милорда.

— Ну, хорошо, что хотя бы здесь никто не делает вид, будто я совсем дура.

— Иногда делает, — отозвался он, подавая мне руку. — Но не так открыто.

Я уселась в карету, дождалась, пока он сядет напротив, и только потом, когда колеса уже тронулись с места, позволила себе выглянуть в окно. Дом остался позади быстрее, чем мне хотелось. Ограда, сад, дорожка, пост у ворот — все это отодвинулось, а потом исчезло за поворотом. И с этим исчезновением я вдруг так отчетливо почувствовала облегчение, что даже пришлось сделать глубокий вдох. Пусть ненадолго. Пусть под охраной. Пусть не туда, куда хочу по-настоящему. Но я ехала. Не сидела. Не ждала. Уже что-то.

Дорога шла через знакомые уже по карте земли дома Валльтерис, но в реальности они ощущались иначе. Карта делает мир удобным и плоским. Реальность — нет. Реальность дает тебе пыль на дороге, блики солнца на листьях, запах нагретой земли, редкие дома вдалеке, поля, каменные стены, сады, людей, которые останавливаются, чтобы посмотреть на проезжающий экипаж. Я следила за всем с почти жадным вниманием, как человек, который слишком долго смотрел на мир только через окна и страницы книг.

Эйдан, кажется, это заметил, но не комментировал. За что я была ему искренне благодарна. Нет ничего хуже, чем когда твое желание впитывать все вокруг начинают обзывать наивностью. Я и сама прекрасно знала, что веду себя сейчас почти как девочка, которую впервые вывезли на ярмарку. Но пусть уж лучше так, чем опять чувствовать, что стены медленно сдвигаются.

— Как называется город? — спросила я, не отрывая взгляда от окна.

— Тарен, — ответил Эйдан. — Небольшой по меркам западных земель, но оживленный. Здесь сходятся дорога от замка, речной путь и торговый тракт на юг, так что людей в нем больше, чем покажется на первый взгляд.

— Тарен, — повторила я про себя, примеряя название на слух. — Звучит… спокойно.

— Обычно он таким и бывает, — сказал Эйдан. — Не столичный центр, не храмовый город и не пограничная крепость. Просто место, где живут, торгуют, работают, женятся, ругаются с соседями, растят детей и жалуются на цены.

— О, — хмыкнула я, — значит, цивилизация здесь все-таки существует.

— Иногда даже в заметных количествах.

Я перевела взгляд на него.

— А кто там живет? Только люди?

— Нет. Людей, конечно, больше, — ответил он. — Но не только. В Тарене живут и полудраконы, и сами драконы, хотя последних там немного. Для чистокровных драконов город слишком тесен, слишком шумен и недостаточно значителен, чтобы проводить в нем много времени без необходимости. Они появляются там по делам, ради управления, торговли, иногда ради развлечения. Но постоянно жить предпочитают либо в родовых владениях, либо в домах, соответствующих их положению.

Я чуть приподняла бровь.

— То есть Арден по своей воле в таком городе не поселился бы.

— Только если бы весь мир внезапно лишился замков, власти и здравого смысла одновременно, — спокойно ответил Эйдан.

Я тихо рассмеялась и снова посмотрела в окно. Навстречу нам проехала телега, запряженная двумя лошадьми. За ней — женщина с корзиной, мальчишка в светлой рубашке, собака, слишком деловито пересекающая дорогу, чтобы обращать внимание на экипажи и родовые драмы.

— А полудраконы? — спросила я. — Они здесь… кем считаются?

Эйдан чуть помедлил. Не потому, что вопрос был неудобным, а потому, что ответ, похоже, требовал точности.

— По-разному, — сказал он наконец. — Слишком многое зависит от происхождения, признания и того, от какого именно союза они рождены. Если ребенок рожден в законном браке и признан родом, его положение может быть очень высоким. Не таким, как у чистокровного наследника, но вполне прочным. Если же речь идет о внебрачном происхождении или о связи, которую род предпочел не считать достойной, жизнь у такого человека складывается уже иначе. Полудраконы редко бывают совсем бесправны, особенно если кровь сильна, но и до настоящего равенства с чистокровными драконами дело доходит нечасто.

— То есть все, как у людей, только с дополнительным слоем родовой спеси?

— Именно, — кивнул Эйдан. — У полудраконов обычно сильнее тело, чем у людей, дольше жизнь, бывает магия, иногда очень заметная. Но им часто приходится особенно тщательно доказывать, чего они стоят. Для людей они слишком драконьи. Для драконов — недостаточно.

Я тихо цыкнула языком.

— Удивительная способность разумных существ усложнять жизнь тем, кто и без того родился между мирами.

— Да, — спокойно согласился он. — В этом люди, драконы и почти все прочие расы удивительно единодушны.

Карета качнулась на повороте, и я поправила шаль на коленях. В голове уже начинала складываться картинка. Не полная, конечно, но уже не хаос. Люди, драконы, полудраконы, города, дома, земли. И где-то внутри этого — я. Чужая. Найденная. Беременная. Слишком неудобная, чтобы просто раствориться в местном пейзаже.

— А обычные люди в таком городе как живут? — спросила я. — Не в высоком политическом смысле, а нормально. Чем дышат, чем зарабатывают, чего боятся?

Эйдан посмотрел на меня с тем выражением, которое я уже начинала узнавать: вот теперь вопрос действительно хороший.

— Обычные люди в Тарене живут работой, — сказал он. — Торговлей, ремеслом, виноделием, садоводством, речным промыслом, перевозками. Кто-то держит лавки, кто-то гостиницы, кто-то мастерские. Город кормится дорогой и тем, что находится рядом с ней. Люди здесь, как правило, практичные. Не бедные, но и не роскошные. Умеют считать, умеют приспосабливаться и очень хорошо понимают, когда лучше не лезть в дела тех, кто выше по положению.

— То есть драконов побаиваются.

— Уважают, — поправил он.

Я закатила глаза.

— Ага. Тем особым видом уважения, при котором стараются вовремя кланяться и не попадаться под горячую руку.

— В том числе, — не стал спорить Эйдан. — Но не только. Драконьи дома дают этим землям защиту, порядок и деньги. Вопрос в том, какую цену люди считают приемлемой за подобные удобства.

— И какую?

— Ту, к которой привыкли.

Это был хороший ответ. Неприятный, но хороший. Потому что привычка вообще творит с людьми чудеса. Особенно если с детства внушать им, что вот такой мир и есть нормальный, а значит, все неудобства в нем нужно не оспаривать, а грамотно переживать.

В окне начали появляться первые дома. Не одинокие строения среди садов, как раньше, а уже настоящая городская окраина. Каменные стены, крыши, вывески, ограды, люди, больше людей, телеги, дети, уличные собаки. Я подалась чуть вперед, почти забыв о том, что это выглядит, наверное, слишком жадно.

— Не сдерживайтесь, — сказал Эйдан. — Первый выезд в чужой город вполне заслуживает здорового любопытства.

— Спасибо, что хотя бы не назвали меня провинциальной восторженной дурочкой.

— Я слишком хорошо понял вас, чтобы путать эти понятия.

— Надо же, — пробормотала я. — Как быстро развиваются наши отношения.

Он едва заметно улыбнулся.

Город подступал ближе. Улицы становились уже, дома — плотнее, шум — живее. Где-то впереди уже слышались голоса, звон металла, лай, крики торговцев. И все это вдруг ударило в меня не тревогой, а почти восторгом. Потому что город, даже чужой, даже драконий, даже с охраной на хвосте, все равно был жизнью. Настоящей, многоголосой, пахнущей хлебом, лошадьми, пылью, фруктами, людьми и деньгами. Не ритуалом. Не замковой тишиной. Не правильной клеткой. А жизнью.

— Мне уже нравится Тарен, — тихо сказала я.

Эйдан перевел взгляд в окно.

— Не спешите. У любого города сначала красивое лицо.

— А потом?

— А потом он показывает, как именно умеет выживать.

Я усмехнулась.

— Нормально. Это мы с ним, значит, еще найдем общий язык.

Карета въехала на главную улицу, и я окончательно потеряла желание делать вид, будто смотрю в окно просто из вежливости. Я смотрела во все глаза. На лавки с вывесками, на женщин с корзинами, на мужчин у дверей мастерских, на подростков, которые, конечно же, мгновенно заметили наш экипаж и теперь пытались одновременно не пялиться слишком откровенно и при этом не пропустить ничего интересного. На драконов я тоже смотрела. Вернее, на тех немногих, в ком их можно было узнать даже без подсказки Эйдана: выше, спокойнее, с той характерной внутренней собранностью, которая сразу бросалась в глаза. И на полудраконов — хотя, честно говоря, здесь я пока могла только угадывать.

— Вы их различаете? — спросила я, не отрывая взгляда от улицы.

— Да, опыт сказывается, — отозвался Эйдан. — Чистокровного дракона трудно спутать с человеком, если присмотреться. В осанке, в движении, в том, как они смотрят на пространство вокруг, всегда есть что-то… отдельное. Полудраконы разнообразнее. Некоторые внешне почти неотличимы от людей. В других кровь видна сразу.

Я кивнула. Да. Я уже тоже начинала это видеть. Не внешние спецэффекты, не чешую и крылья, слава богу, а именно манеру присутствовать в мире. Очень неудобное качество расы, которая привыкла считать себя чуть более вправе на существование, чем все остальные.

Карета медленно замедлялась.

— Сначала аптека и травник, — сказал Эйдан. — Потом, если не устанете, я покажу вам центр. А уже после этого поедем ко мне.

Я повернулась к нему.

— То есть у меня сегодня будет почти настоящий день нормального человека?

— Не переоценивайте. Охрана все еще с нами.

— Ну да, — вздохнула я. — Значит, день слегка испорченного, но все равно почти нормального человека.

— Это уже ближе к истине.

Я улыбнулась и снова посмотрела в окно.

Ничего, Тарен. Показывай свое некрасивое лицо, красивое я уже увидела.

После аптеки и травной лавки, где Эйдан с поразительным спокойствием выбирал сушеные листья, корни, пузырьки с настойками и порошки такого вида, что я бы в жизни не рискнула их даже понюхать без письменного разрешения врача, мы пошли на рынок. Охрана двигалась на расстоянии, не липла к нам вплотную, но и не делала вид, что ее не существует. Я уже почти научилась не скрипеть зубами каждый раз, когда боковым зрением ловила темную фигуру у соседнего прилавка. Почти. Это, как выяснилось, тоже вид прогресса.

Рынок в Тарене оказался шумным, густым и удивительно живым. Не вылизанной ярмаркой для чужих глаз, а именно рабочим местом, где пахло хлебом, тканями, пылью, рыбой, жареным тестом, специями и людьми. Прилавки стояли тесно, тенты натягивались так, что между ними полосками пробивалось солнце, где-то ругались из-за цены, где-то смеялись, где-то женщина с младенцем на руках спорила с торговцем так уверенно, что становилось ясно: у этого мужчины сегодня нет ни единого шанса. Мне нравилось здесь. Даже больше, чем я ожидала. Город вообще начинал нравиться мне все сильнее — за свою тесноту, шум, живое раздражающее дыхание. После замка и дома он казался доказательством, что мир не состоит целиком из древних законов, драконьих родов и чужих решений. В нем были еще и лавочники, и дети, и ссоры, и невыспавшиеся люди, и очень земное желание продать подороже и купить подешевле.

Мы прошли всего несколько рядов, когда я вдруг почувствовала новый запах.

Я даже остановилась.

Он не ударил резко. Не был тяжелым, приторным или вызывающим. Наоборот — тонкий, но очень отчетливый. Сладковато-горький, свежий, странный. В нем было что-то от мандарина — не по вкусу, а по солнечной яркости и легкой горчинке кожуры, — и что-то еще, более теплое, густое, почти сливочное, но не тяжелое. Что-то от ананаса, только мягче, глубже, интереснее. Запах зацепился за меня сразу, так, что я невольно повернула голову и замерла, пытаясь понять, откуда он идет.

— Эйдан, — сказала я, не отрывая взгляда от соседнего ряда, — что это?

Он проследил за моим взглядом.

— Что именно?

— Пахнет… — я нахмурилась, подбирая слова. — Сладко, но не приторно. Горчит немного. И еще там что-то очень солнечное. Как мандарин, только не мандарин. И что-то теплое, почти как ананас, но не так резко. Откуда это?

Эйдан резко повернул голову ко мне.

Не испуганно. Не настороженно. Именно резко.

— Вы чувствуете сарейю? — спросил он.

Я моргнула.

— Если эта ваша сарейя пахнет так, будто какой-то очень талантливый фрукт решил собрать в себе все самое лучшее, то да.

Он несколько секунд просто смотрел на меня. Настолько внимательно, что я даже внутренне подобралась.

— Что? — спросила я уже осторожнее. — Я опять случайно сделала что-то не то?

— Нет, — медленно сказал он. — Напротив.

И вот это «напротив» мне понравилось и не понравилось одновременно.

Эйдан развернулся и почти сразу повел меня к соседнему ряду, где под навесом стоял прилавок с фруктами. Не яблоками и не грушами, конечно. Здесь вообще многое выглядело знакомым только до первого нормального взгляда. На плетеных подносах лежали длинные темные плоды, круглые золотистые, какие-то вытянутые красные с блестящей кожицей, а в центре, на ткани цвета сухой охры, были аккуратно выложены небольшие овальные фрукты размером чуть крупнее персика. Кожура у них была тонкая, матовая, золотисто-оранжевая с легким зеленым отливом у хвостика, и именно от них тянулся тот самый запах.

Я сразу ткнула пальцем.

— Вот это.

Торговец, заметив Эйдана, тут же подобрался. А когда увидел сопровождающих, стал еще почтительнее, но я уже так увлеклась фруктом, что не обратила внимания на эти местные социальные танцы.

— Это сарейя, леди, — быстро сказал он. — Из южных теплиц, утренний сбор. Очень сладкая.

— Она не просто сладкая, — пробормотала я. — Она пахнет так, что я готова сейчас забыть о воспитании и съесть ее прямо на месте.

Торговец нервно улыбнулся, не до конца понимая, шутка это или очень смелая форма комплимента его товару.

Эйдан продолжал смотреть на меня с тем выражением, которого у него я раньше не видела. Удивленно-ошарашенным. На лице пожилого лекаря такое выражение смотрелось даже мило.

— Вы правда чувствуете ее запах так отчетливо? — спросил он тихо.

— Да. А что, никто больше не чувствует?

Он не ответил сразу. Вместо этого выбрал один плод, внимательно осмотрел его, расплатился и протянул сарейю мне.

— Попробуйте.

Я взяла фрукт. На ощупь он был теплый от воздуха, плотный, но не твердый. Кожура легко поддалась ногтю, и под ней показалась светлая, золотисто-кремовая мякоть. Запах стал еще сильнее. Я отломила кусочек и положила в рот.

И замерла.

Вкус оказался вообще не тем, чего я ждала. Не фруктовой водянистой сладостью, не сочностью цитруса, не грубой тропической кислотой. Он был мягкий, насыщенный, почти бархатный. Так и хотелось закрыть глаза. У меня было странное ощущение, что я ем не просто плод, а хорошо пропитанный бисквит — нежный, теплый, впитавший в себя сироп, цедру, солнце и что-то сливочное, но при этом совсем не тяжелое. Ни одной приторной ноты. Ни одной лишней. Только плотное, удивительно цельное удовольствие.

Я прожевала, сглотнула и медленно открыла глаза.

— Это что за неприличие? — спросила я потрясенно. — Почему у вас на рынке просто лежит еда, которая на вкус как лучший десерт в моей жизни?

Торговец расплылся в гордой улыбке, а Эйдан… Эйдан выглядел почти ошеломленным.

И вот это уже было интереснее самого фрукта.

— Что? — спросила я, переводя взгляд с него на сарейю в своей руке. — Не надо так на меня смотреть. Я сейчас начну думать, что только что съела что-то стратегически важное.

— Можно и так сказать, — медленно ответил он.

Я подняла брови.

— Эйдан.

Он еще секунду помолчал, потом чуть понизил голос.

— Сарейя растет на юге, у границы теплых влажных земель. Считается, что впервые ее вывели садовники полудраконьего рода Иарас, много поколений назад. Сейчас этот фрукт редкостью не назовешь, но все равно он ценится — не только за вкус. Его запах могут отчетливо чувствовать только те, в ком есть магия.

Я уставилась на него.

Потом на фрукт.

Потом опять на него.

— Простите, кто?

— Те, кто наделен магией, — спокойно повторил он. — Для большинства людей сарейя пахнет очень слабо. Почти нейтрально. Они покупают ее по внешнему виду, цене и привычке, но не по аромату.

Я медленно перевела взгляд на торговца. Тот, судя по лицу, уже начал подозревать, что присутствует при чем-то куда более интересном, чем обычная продажа фрукта.

— А вкус? — спросила я.

И тут Эйдан посмотрел на меня так, что я заранее поняла: сейчас будет еще веселее.

— Вкус нравится не всем, — сказал он. — По-настоящему его ценят только те, у кого магия выше среднего уровня.

Несколько секунд я просто молчала.

Потом снова посмотрела на кусочек сарейи в руке.

Потом опять на Эйдана.

— То есть, — медленно произнесла я, — я только что с аппетитом съела местный магический тест на наличие способностей?

— Если очень грубо, — ответил он, — то да.

Я не выдержала и тихо фыркнула. Просто от абсурдности. Ну конечно. Разумеется. Вчера я читала древние законы, сегодня дракон привозил мне цветы, а сейчас выясняется, что меня можно диагностировать фруктом со вкусом пропитанного бисквита.

Жизнь уверенно держала планку.

— И насколько это… необычно? — спросила я уже серьезнее.

— Для странствующей девы, которая до этого мира, по собственным словам, не имела дела с магией? — Эйдан чуть сузил взгляд. — Очень.

Я почувствовала, как внутри медленно собирается то самое острое, внимательное напряжение, которое появляется, когда случайная на первый взгляд деталь вдруг начинает светиться слишком важным смыслом. Сначала книги. Потом язык. Теперь этот фрукт.

Слишком много совпадений для человека, который просто «удачно попался богине пути».

Я опустила взгляд на сарейю и отломила еще кусочек.

— Ну что ж, — пробормотала я. — По крайней мере мой внезапный магический потенциал оказался вкусным.

И только после этого заметила, что Эйдан до сих пор смотрит на меня слишком внимательно. Не тревожно. Не подозрительно. Почти как ученый, которому жизнь только что положила на стол новый, очень интересный факт.

— Пожалуйста, — сказала я, указывая фруктом в его сторону, — не начинайте сейчас делать это лицо.

— Какое именно?

— То, с которым человек понимает, что его спокойная прогулка в город внезапно превратилась в начало очень приятного исследования.

На этот раз он все-таки усмехнулся.

— Боюсь, уже поздно.

Я вздохнула.

— Прекрасно. Тогда купите мне еще сарейи. Раз уж моя жизнь окончательно свернула в сторону магических фруктов, я хочу хотя бы получать от этого удовольствие.

Эйдан, к моему глубочайшему удовлетворению, не ограничился одним плодом. Он молча велел торговцу выбрать еще четыре лучших сарейи, расплатился и передал мне сетку с фруктами с таким видом, будто это была не прихоть беременной женщины, а часть серьезного научного процесса. Подозреваю, для него это так и было.

— Вот теперь я чувствую себя гораздо спокойнее, — сказала я, заглядывая внутрь. — Если уж моя жизнь приобрела магический оттенок, приятно знать, что это хотя бы вкусный оттенок.

— Ваш подход к неизвестному местами вызывает у меня тревогу, — заметил Эйдан.

— А у меня — симпатию, — невозмутимо ответила я. — Кто-то должен в нашей компании сохранять чувство юмора.

Он коротко хмыкнул, и мы двинулись дальше вдоль рядов.

Рынок вокруг нас жил своей плотной, шумной жизнью. У одного прилавка спорили о цене на рыбу, у другого женщина перебирала ткани так, будто собиралась устроить международный суд над качеством красителя, чуть дальше двое мальчишек таскали ящики с яблоками и так вдохновенно ругались друг на друга, что я невольно усмехнулась. Воздух был густой от запахов — хлеб, специи, свежая зелень, фрукты, горячее масло, пыль, лошади. И на этом фоне сарейя в моей руке пахла особенно ярко, почти вызывающе, как маленький золотой кусок чего-то, что я пока еще не понимала до конца.

Эйдан некоторое время молчал. Не тягостно, не потому, что не знал, что сказать. Я уже научилась различать это его молчание. Оно означало, что он думает и выбирает слова аккуратнее, чем обычно.

— Возможно, дело в ребенке, — произнес он наконец.

Я повернула голову.

— В смысле?

Он тоже смотрел вперед, на ряды, на прохожих, на рынок, но я слишком хорошо чувствовала теперь, что разговор у нас идет совсем о другом.

— Если предположить, что ваше восприятие меняется уже после перехода, — сказал он, — ребенок мог впитать магию этого мира. Неосознанно. Через сам переход. Через ваше пребывание здесь. Через ту силу, которая вообще позволила вам оказаться в Эльмаре живой и в своем теле.

Я сжала пальцы на пакете с фруктами чуть сильнее.

Мысль была… странной. Непривычной. Почти дикой. Но не настолько дикой, чтобы я могла ее сразу отбросить. За последние дни моя жизнь в целом перестала быть территорией, где что-то можно отмести только потому, что оно звучит слишком невероятно.

— А если нет? — спросила я тихо.

Эйдан помолчал.

Потом добавил:

— Или в отце.

Я резко подняла на него глаза.

Он сказал это спокойно. Не многозначительно, не с нажимом. Почти мягко. Но внутри у меня все равно что-то дернулось. Потому что мысль успела мелькнуть быстрее, чем я успела ее отогнать, — быстрая, абсурдная, раздражающая.

Костя?

Да нет. Нет, конечно. Костя был самым обычным земным человеком. Ну, в том смысле, в каком вообще можно назвать обычным мужчину, который одним взглядом мог заставить бежать по моему телу табун мурашек. Но магия? Другой мир? Нет, это уже было бы слишком.

Я уже открыла рот, собираясь сказать именно это, — что Костя абсолютно земной человек, что он никак не связан с этим миром, что Эйдан, при всей моей симпатии к нему, сейчас явно зашел слишком далеко в своих предположениях, — но не успела.

Потому что в следующий момент прямо справа от нас кто-то резко вскрикнул.

Не тонко. Не испуганно. Возмущенно.

Я повернула голову и почти сразу увидела, в чем дело. У одного из боковых проходов, между прилавком с корзинами и телегой с овощами, к земле жалась молодая рысь. Совсем еще подросток, наверное, но уже с пятнистой шкурой, кисточками на ушах и тем нервным напряжением в теле, которое говорит только об одном: животное загнали и оно не понимает, куда деваться. А перед ней стоял какой-то долговязый парень лет двадцати, замахнувшийся палкой с выражением лица человека, который решил показать миру, какой он, видимо, хозяин положения.

Я даже не подумала.

Вообще.

Все произошло раньше, чем Эйдан успел что-то сказать, а мой разум — вежливо уведомить, что я, вообще-то, беременная женщина в чужом мире под охраной дракона и, возможно, не должна бросаться на вооруженных идиотов посреди рынка.

Я уже шла к этому парню.

Нет, не шла — летела.

— Алина! — резко сказал где-то за спиной Эйдан, но было уже поздно.

Парень поднял палку выше, рысь прижалась еще ниже, и в этот момент меня накрыло такой волной ярости, что я вообще перестала видеть что-либо, кроме этой мерзкой картины. Маленькое загнанное животное. Переулок. Палка. И какой-то сопляк, решивший, что может размахивать ею на глазах у всех.

Я подскочила к нему почти вплотную и, пока он соображал, кто именно влетел в его прекрасную охотничью драму, резко выхватила палку у него из рук.

Он ошалело моргнул.

А я, не давая ему ни секунды опомниться, сама замахнулась этой самой палкой уже на него.

— Пошел вон! — рявкнула я так, что у меня самой в ушах зазвенело. — Еще раз только попробуй, идиот!

Парень отшатнулся.

И вот в этот момент я, вероятно, выглядела не как беременная чужачка из другого мира, а как разъяренная городская ведьма, у которой окончательно кончилось терпение к человеческой тупости.

Честно говоря, меня это вполне устраивало.

Я уже была готова объяснить этому недоразумению с палкой все, что думаю о его умственных способностях, воспитании и перспективах счастливой старости, когда рядом со мной вдруг возник один из сопровождающих.

Быстро, тихо, без лишнего шума. Он очень аккуратно, почти деликатно забрал у меня палку и склонил голову с таким вежливым выражением лица, что на секунду вся ситуация стала еще абсурднее.

— Позвольте мне, леди, — сказал он.

И, не дожидаясь моего ответа, пошел разбираться с парнем.

Причем именно разбираться, а не устраивать эффектную казнь посреди рынка. В этом мире, к моему удивлению, некоторые люди все-таки умели работать без театра. Парень при виде охранника побледнел так быстро, будто кровь у него в организме держалась исключительно на наглости и теперь в панике отступала к пяткам.

Я же мгновенно переключилась на рысь.

Та все еще сидела у края телеги, прижав уши и глядя на мир с тем выражением полной внутренней перегрузки, которое бывает у существ, не успевших понять, почему утро началось как обычно, а через пять минут в их жизни появляется какой-то идиот, машущий палкой, а затем еще и кричит какая-то женщина, машущая той же палкой уже на двуногого идиота. Я присела перед ней, не особенно церемонясь, и осторожно, но решительно подхватила ее на руки.

Ну, как осторожно. Рысь оказалась чуть тяжелее, чем я ожидала.

Не неподъемная, конечно, но вполне ощутимая. Тело у нее было крепкое, теплое, мускулистое, с той тяжеленькой кошачьей плотностью, которой от маленьких зверей обычно не ждешь. Я подняла ее и сразу поняла две вещи. Во-первых, это не домашний кот, даже если очень хочется сделать вид. Во-вторых, она настолько ошарашена происходящим, что даже не сопротивляется.

У рыси совершенно бессильно свисали лапы.

Передние — вниз. Задние — тоже. Хвост болтался. На морде застыло такое неподдельное, почти человеческое изумление, что я бы, наверное, рассмеялась, если бы не была все еще зла на парня с палкой. Вид у зверя был такой, будто ему срочно требуется письменное разъяснение происходящего в трех экземплярах.

Я развернулась и пошла обратно к Эйдану, прижимая рысь к себе.

Он увидел меня издалека.

Потом увидел, что именно у меня на руках.

Потом закрыл глаза на секунду и очень тихо, но выразительно простонал:

— Вы точно странствующая девица.

Я остановилась перед ним, все еще придерживая рысь под живот и под передние лапы.

— Это сейчас должно было быть оскорблением или диагнозом?

— Скорее наблюдением, — мрачно сказал Эйдан. — Ну кто же морху защищает. Это ж сущие демоны.

Я моргнула.

— Кто?

— Морха, — повторил он с видом человека, которому уже поздно что-либо менять в судьбе. — Так называется это животное.

Я чуть отодвинула рысь от себя, вытянув руки, чтобы лучше рассмотреть ее морду. Рысь — то есть, простите, морха — по-прежнему была в глубоком шоке. Уши чуть прижаты, глаза круглые, лапы висят, ни малейшего сопротивления. Просто полное внутреннее «что происходит и почему я у этой женщины на руках».

— Да какой же это демон, — возмущенно сказала я. — Это же кот. Маленький кошачий ребенок.

И, прежде чем Эйдан успел меня остановить, наклонилась и чмокнула ее в нос.

От рыси послышалось удивленное, короткое:

— Мряк?

И этот звук был таким растерянным, что я окончательно растаяла. Сразу же снова прижала ее к себе, уже ближе, ласково придерживая под грудью.

— Вот. Видите? Котенок.

— Кот, — глухо повторил Эйдан, будто пробовал слово на вкус и оно ему категорически не нравилось. — Кошачий ребенок.

Я невозмутимо кивнула.

— Именно.

Он несколько секунд смотрел то на меня, то на морху, и в его лице отчетливо читалось, что жизнь опять решила проверить пределы его профессиональной выдержки.

— Хорошо, — сказал он наконец с той обреченной собранностью, которая обычно появляется у людей, понявших, что спорить уже бесполезно. — Тогда слушайте. Морхи — хищники из северных лесов и скальных земель. Не самые крупные, но одни из самых неприятных. Очень быстрые, крайне умные, территориальные, вспыльчивые, с хорошей памятью на обиды и привычкой считать все движущееся либо добычей, либо помехой. Взрослая морха легко распорет человеку горло прежде, чем тот успеет договорить, насколько она милая.

Я машинально еще крепче прижала зверя к себе.

— А эта?

— Эта моложе, — признал Эйдан. — Но не настолько, чтобы перестать быть морхой. У них сильные челюсти, острые когти, отличное чутье и крайне дурной характер. В некоторых местах их даже не пытаются приручать. Только обходят стороной.

Я посмотрела в круглую, все еще ошарашенную морду.

— Не наговаривайте на ребенка.

— Это не ребенок, Алина. Это уже вполне оформляющийся кошмар лесного значения.

Морха в этот момент чуть моргнула, потом неожиданно ткнулась носом мне в ключицу и, к моему полному торжеству, даже не попыталась вырваться.

Я победно подняла взгляд на Эйдана.

— Видите? Она хорошая.

Он посмотрел на морху. Потом на меня. Потом снова на морху, которая уже начала устраиваться у меня на руках с тем нахальным доверием, на которое имеют право только коты и очень маленькие дети.

— Удивительно, — медленно произнес он. — Но, похоже, ей нравится у вас на руках.

Я еще раз посмотрела на морху, которая уже окончательно повисла у меня на руках пятнистым, теплым, слегка униженным жизнью комком, и нахмурилась.

— Подождите, — сказала я, переводя взгляд на Эйдана. — А почему она вообще не защищалась? Вы только что описали мне ее как лесной кошмар с дурным характером, когтями, зубами и, подозреваю, серьезными претензиями к цивилизации. Но она же даже не попыталась меня оцарапать.

Эйдан посмотрел на морху уже с профессиональным вниманием, без своей недавней обреченности.

— Потому что она была в шоке, — сказал он.

— Это я вижу, — фыркнула я. — У нее на морде до сих пор написано, что мир не имел права так резко меняться.

— Я серьезно, — спокойно продолжил он. — Судя по всему, ее загнали. Для морхи это очень плохое состояние. Они яростны, когда понимают, куда бить и как уходить. Но если зверя вжали в угол, шумят, замахиваются, а отступать некуда, особенно молодого, он иногда не атакует сразу. Сначала замирает. Считывает. Ищет единственную точку, где опасность не движется прямо на него.

Я посмотрела на морду у себя под носом. Рысь моргнула в ответ с тем же глубоко ошарашенным видом.

— То есть она решила, что этой точкой опасности не являюсь я?

— Похоже, — кивнул Эйдан. — Вы двигались не на нее, а на того парня. И взяли ее уже после того, как главный источник угрозы исчез. Кроме того… — он чуть помедлил, — вы подняли ее уверенно.

— Это сейчас комплимент моему обращению с котами?

— Это констатация, — сухо ответил он. — Звери очень хорошо чувствуют не только страх, но и намерение. Если бы вы схватили ее с сомнением, суетой или брезгливостью, она, вероятно, уже объяснила бы вам разницу между «милый котик» и «хищник с плохим детством». Но вы подхватили ее так, будто уже решили, что будете спасать, а не трогать из любопытства.

Я невольно опустила взгляд на морху. Та по-прежнему не возражала. Более того, теперь она уже совершенно явно пригрелась у меня на руках и, кажется, начинала рассматривать эту ситуацию как удивительное, но терпимое недоразумение.

— То есть она просто выбрала меньшее зло, — пробормотала я.

— Пока да, — сказал Эйдан. — А теперь, видимо, пересматривает свое мнение в лучшую сторону, что само по себе крайне подозрительно.

Я фыркнула.

— Потому что я обаятельна.

— Потому что вы странная, — поправил он. — Для нее это, возможно, важнее.

Я почесала морху под подбородком, и та, к моему глубочайшему удовлетворению, не просто не возмутилась, а чуть прикрыла глаза. Совсем немного. Почти нехотя. Так, чтобы никто не подумал, будто ее можно купить за ласку.

— А вы говорили — демон.

— Я и сейчас говорю — демон, — невозмутимо отозвался Эйдан. — Просто не все демоны одинаково сопротивляются, когда их берут на руки.

Я уже собиралась отпустить в его адрес какую-нибудь достойную реплику, когда вдруг вспомнила главное.

— Подождите. Вы сказали, что морхи не просто звери. Они же магические, да?

Вот тут он вздохнул с тем видом, который обычно означает: прекрасно, теперь разговор пойдет туда, откуда без подробностей уже не выбраться.

— Да, — ответил он. — У морх есть своя магия.

Я оживилась мгновенно.

— Так, вот с этого места поподробнее. Только не вздыхайте так, будто я сейчас заставляю вас пересказывать энциклопедию по демонической фауне.

— Именно это вы и делаете.

— Да, но с любовью.

Он смерил меня долгим взглядом, потом все-таки сдался.

— Магия морх называется теневым следом, — сказал он. — Неофициально, разумеется. Ученые и охотники спорят о терминах до сих пор, но суть одна. Эти звери умеют на короткое время смещать собственное присутствие. Не исчезать полностью, не становиться невидимыми, а уводить внимание в сторону. Сдвигаться для чужого восприятия. Поэтому взрослую морху в лесу часто видят не там, где она есть, а на полшага, на тень, на мгновение в стороне. Из-за этого кажется, что она слишком быстрая, слишком бесшумная или вообще растворилась в воздухе.

Я моргнула.

Потом еще раз.

— То есть это магический кот с функцией «попробуй поймай меня, жалкий смертный»?

— В сущности, да, — сухо сказал Эйдан. — Только еще с когтями, челюстями и крайне дурным нравом.

Я посмотрела на морху уже с новым уважением.

— А еще что?

— Молодые морхи умеют немногое, — продолжил он. — Обычно это короткий сбой восприятия, легкий отвод глаз, быстрое исчезновение из прямого взгляда. Взрослые сильнее. Некоторые способны сливать свой запах с окружающей средой, так что охотничьи собаки теряют след. Некоторые умеют давить чужую реакцию — на секунду, на две, но этого достаточно, чтобы ударить или уйти. Есть редкие особи, которые буквально рвут ощущение пространства вокруг себя: человек видит зверя перед собой, а когти приходят сбоку.

Я присвистнула.

— Ну конечно. Почему бы коту не быть еще и пространственным кошмаром.

— Я рад, что вы начинаете понимать, почему я не называю ее «кошачьим ребенком» с той же нежностью, что вы.

— Нет, — возразила я, поудобнее перехватывая морху, — теперь я называю ее кошачьим ребенком с еще большим уважением.

Эйдан закрыл глаза на секунду. Просто закрыл глаза, будто молча просил у мироздания сил.

— И есть еще одна деталь, — сказал он уже тише.

— О, прекрасно. Я люблю детали, которые начинаются с таких интонаций.

— Морхи очень редко дают себя трогать тем, кто им не нравится. Особенно в стрессе. Особенно после угрозы. Особенно если речь идет о руках, а не о присутствии рядом. Для них прикосновение — уже допуск. Даже терпеть его они станут не от каждого.

Я перевела взгляд на зверя.

Морха тоже посмотрела на меня. Все с тем же немного обиженным, но уже не шокированным выражением лица. Потом вдруг взяла и уткнулась носом мне под локоть.

И вот теперь я уже победно подняла голову.

— Слышали?

— К сожалению, — ответил Эйдан.

— Значит, я ей нравлюсь.

— Значит, — медленно произнес он, — по какой-то причине она считает вас безопасной. Или своей. Или, что менее приятно, интересной в магическом смысле.

Я на секунду замерла.

— В магическом смысле?

— Не смотрите так. Я не утверждаю. Но после сарейи, древних текстов и этой сцены с морхой я уже не склонен списывать все на удачные совпадения.

Я прижала рысь чуть крепче.

— То есть вы хотите сказать, что мы с ней обе здесь подозрительные?

— Да, — спокойно ответил Эйдан. — Только одна из вас, к счастью, пока не умеет рвать пространство когтями.

Я посмотрела на морху. Потом на Эйдана. Потом снова на морху.

— Пока? — уточнила я.

Он застонал уже не скрываясь.

В итоге все закончилось именно так, как и должно было закончиться в моей новой, явно не вполне нормальной жизни: обратно к карете я шла с пятнистым лесным «демоном» на руках, а Эйдан рядом с таким лицом, будто в последние десять минут мир не просто слегка свернул с привычной дороги, а радостно сиганул в канаву.

Охрана, надо отдать им должное, не сказала ни слова. Но молчание у них было выразительное. Один из мужчин, открывая передо мной дверцу экипажа, посмотрел на морху с тем осторожным уважением, которое обычно испытывают к вещам, способным вцепиться в лицо быстрее, чем ты успеешь вежливо поклониться. Я же, наоборот, уже ощущала к этому «ужасу северных лесов» сугубо материнское расположение. Может, не самое разумное, но после того, как зверь не только не разорвал мне руки, а еще и позволил себя обнимать, отступать было поздно. Все. Внутри меня уже включилось что-то очень женское, очень кошачье и очень упрямое: раз я тебя спасла, значит, теперь ты мой проблемный ребенок.

Я села в карету первой, осторожно устраивая морху на коленях. Эйдан забрался следом и напротив меня замер с таким выражением лица, что я невольно чуть не рассмеялась. За все время знакомства я уже успела увидеть его спокойным, усталым, ироничным, внимательным, задумчивым и даже слегка раздраженным. Но настолько потрясенным — никогда. Именно потрясенным, хотя он изо всех сил пытался выдать это за профессиональную выдержку.

Морха несколько секунд сидела, настороженно поводя ушами, потом очень деловито потопталась, покрутилась — и вдруг взяла да и развалилась у меня на коленях всей своей пятнистой лесной наглостью. Просто плюхнулась боком, вытянула задние лапы, передние подвернула, а потом и вовсе, окончательно потеряв стыд и остатки репутации «сущего демона», повернулась ко мне животом.

Я уставилась на нее.

Она уставилась на меня.

Потом морха, ни капли не смущаясь, чуть выгнулась и совершенно недвусмысленно подставила мне живот.

Ну, извините. После такого жеста я уже не могла не чесать.

— Ах ты бессовестная прелесть, — пробормотала я, запуская пальцы в мягкую шерсть.

Живот у нее оказался теплый, шелковистый, с более светлым мехом и той самой кошачьей беззащитностью, от которой у любого нормального человека автоматически включается желание защищать, кормить и говорить глупым голосом. Я, разумеется, немедленно начала именно это и делать. Почесывала морху легкими круговыми движениями, и та с каждой секундой все больше расползалась у меня по юбке, уже не просто позволяя ласку, а явно наслаждаясь ею без всяких угрызений совести.

Я подняла глаза на Эйдана — и чуть не расхохоталась.

Он сидел напротив с таким лицом, будто прямо сейчас на его глазах рушилась одна из базовых опор мироздания. Не драматично, не театрально. Хуже. Очень тихо и очень окончательно. Во взгляде читалась полная прострация, пополам с обреченностью человека, который еще утром рассчитывал на спокойную поездку в город за травами и книгами, а теперь везет обратно беременную странствующую деву с магической чувствительностью, пакетом сарейи и морхой, лежащей пузом кверху у нее на коленях.

Именно в этот момент я, кажется, впервые увидела Эйдана по-настоящему шокированным.

— Даже не начинайте, — сказала я, уже улыбаясь.

— Я ничего не говорю, — отозвался он глухо.

— Вот именно это и пугает.

Он перевел взгляд с моего лица на морху, с морхи — на мои руки, которые продолжали чесать ей живот, потом снова на морху, уже совершенно бесстыдно расслабившуюся и, кажется, готовую через минуту заурчать на весь экипаж.

— Я прожил долгую жизнь, — произнес Эйдан с той медленной обреченностью, от которой мне стало еще веселее. — Очень долгую. Я видел морх в лесу. Видел после нападения. Видел в клетках у охотников. Видел у магов, которые пытались изучать их повадки и потом неделями ходили с перевязанными руками. Но вот это… — он неопределенно повел рукой в сторону так называемого кошачьего кошмара, — вот это я вижу впервые.

Я посмотрела вниз.

Морха в ответ лениво приоткрыла один глаз, словно хотела уточнить, кто здесь именно кошмар, потом блаженно зажмурилась снова и еще сильнее вытянулась. Одна задняя лапа при этом сползла с моего колена так свободно, будто зверь вообще лежал сейчас не в карете посреди города, а у себя дома на любимой подушке.

— Что именно вас так поражает? — невинно спросила я. — То, что у нее есть живот? Или что кто-то наконец догадался, что его можно чесать?

Эйдан поднял на меня взгляд очень медленно.

— Меня поражает, что морха, которую десять минут назад загоняли палкой, сейчас лежит у вас на руках, открыв самое уязвимое место, и ведет себя так, будто вы знакомы с ней с рождения.

Я перевела взгляд на рысь и с ласковым удовлетворением почесала ей бок.

— Ну, может, у нас просто случилась химия.

— У вас случилось что-то, — сухо сказал он. — Слово «химия» здесь опасно недостаточно.

Я снова улыбнулась. Мне вообще в этот момент было удивительно хорошо. Не по-настоящему счастливо — для счастья в моей жизни пока все еще было слишком много чужого мира, неопределенности и боли, — но очень живо. Морха грела колени, дорога покачивала карету, в пакете рядом лежали пять сарей, Эйдан страдал с поразительным достоинством, и все это вместе вдруг делало день каким-то… нормальным. Странно нормальным. Ненадолго, наверное. Но пока — нормальным.

Морха вдруг тихо, очень тихо издала звук, который уже нельзя было назвать ни рычанием, ни мяуком. Что-то среднее между глубоким мурчанием и ленивым урчанием довольного хищника.

Эйдан прикрыл глаза.

— Нет.

— Что «нет»? — удивилась я.

— Нет, — повторил он, не открывая глаз. — Я не собираюсь принимать это в свою картину мира так быстро.

Я не выдержала и все-таки рассмеялась.

— Эйдан, вам нужно научиться радоваться чудесам.

— Я лекарь. Моя работа — подозревать осложнения даже там, где все выглядит умилительно.

Я склонила голову и посмотрела на него внимательнее. Да уж. В другое утро я, возможно, тревожилась бы сильнее. Пыталась бы вытащить из него объяснения, прижать к стене логикой и добиться четкой формулировки, что именно означает эта ненормальная привязанность морхи ко мне. Но сейчас мне почему-то хотелось просто насладиться моментом. Потом. Все потом. Магия, загадки, переходы, странности — все это никуда не денется. А вот лесной «демон», развалившийся пузом вверх у меня на коленях, — это подарок слишком хороший, чтобы прямо сейчас портить его анализом.

Я опустила взгляд на морху.

— Ты же хорошая девочка, — тихо сказала я.

Морха лениво шевельнула ухом и, не открывая глаз, еще сильнее вжалась мне в ладонь.

Эйдан издал очень тихий, очень усталый звук человека, окончательно потерявшего надежду удержать происходящее в пределах разумного.

— Только не начинайте с ней разговаривать, — пробормотал он.

— Почему? Вдруг она понимает.

— Боюсь, именно это меня и тревожит.

Я снова рассмеялась и продолжила чесать теплый пятнистый живот, чувствуя на себе одновременно тяжесть зверя, качку кареты и пристальный, почти философски обреченный взгляд Эйдана.

Да. Пожалуй, именно так и выглядит момент, когда твоя жизнь окончательно перестает притворяться нормальной.

И, честно говоря, в эту минуту я была совсем не против.

К дому Эйдана мы подъехали уже ближе к обеду. Дорога после рынка стала тише, спокойнее, и сама местность постепенно менялась. Городская теснота осталась позади, уступив место более просторным дворам, садам и домам, в которых сразу чувствовалась не парадность, а обжитость. Здесь не пытались произвести впечатление высотой башен или гербами на воротах. Здесь просто жили. И, если честно, после замка и даже после того дома, куда меня переселили, это ощущалось почти роскошью.

Дом Эйдана стоял чуть в стороне от дороги, за невысокой каменной оградой, утопая в зелени. Не огромный, но и не маленький. Крепкий, светлый, с темной крышей, широким крыльцом и окнами, за которыми уже угадывалась жизнь. Не «приемная уважаемого лекаря при великом доме», а именно дом. Семейный. Такой, где дети наверняка бегают по коридорам, взрослые спорят за столом, кто-то забывает на подоконнике чашку, а кто-то ругается из-за того, что опять оставили грязные сапоги не там, где надо.

Я только успела это подумать, как морха, до этого вполне мирно растекшаяся по моим коленям, подняла голову и настороженно повела ушами. Вид у нее сразу стал такой, будто она, конечно, готова терпеть многое, но хотелось бы заранее уточнить, зачем именно ее везут к новой партии двуногих.

— Даже не думай, — пробормотала я ей под нос. — Ты уже официально моя проблема. Так что веди себя прилично.

Эйдан, услышав это, кажется, решил даже не комментировать. Вид у него с момента рынка и без того оставался таким, будто мир методично испытывает его терпение на прочность и, к сожалению, делает это с заметным успехом.

Когда карета остановилась, дверь дома открылась почти сразу. На крыльцо вышла женщина лет сорока с чем-то — светловолосая, крепкая, с живым лицом и той особой собранностью, которая бывает у людей, привыкших одновременно следить за домом, мужем, детьми, обедом и общей устойчивостью мироздания. За ней показался мужчина, похожий на Эйдана не лицом даже, а какой-то внутренней основательностью, потом еще одна женщина, моложе, с ребенком на руках, а следом — еще двое мужчин, почти одновременно. И сразу стало ясно: да, это и есть семья. Большая, теплая, шумная, такая, где никогда не открывают дверь вполсилы.

И все они, конечно же, сначала увидели Эйдана.

Потом — меня.

А потом — морху у меня на руках.

Я слезла из кареты осторожно, потому что пятнистый «демон» за время дороги окончательно решил, что мои колени — это лучшее место в этом мире. Стоило мне чуть сдвинуть ее, как она тут же впилась в меня всеми четырьмя лапами с крайне недвусмысленным намеком, что вопрос о расставании даже не обсуждается. Так что с кареты я спускалась не просто как приличная гостья, а как женщина, которая везет на себе тяжелую дикую кошку и делает вид, что все под контролем.

На крыльце повисла тишина.

Та самая, плотная, почти осязаемая, которая обычно возникает, когда люди еще не решили, пора ли им уже удивляться вслух или лучше сначала убедиться, что происходящее действительно происходит.

Эйдан первым нарушил ее.

— Я вернулся, — сказал он с той обреченной сухостью, которую, кажется, приберегал теперь исключительно для случаев, связанных со мной.

Очень хотелось ответить: «И привез домой беременную странствующую деву с морхой». Но я сдержалась. Не из приличия, конечно. Просто решила, что эта картина и без слов достаточно убедительна.

Старшая из женщин первой пришла в себя.

— Мы видим, — произнесла она, и взгляд ее снова сполз на зверя у меня на руках. — Особенно… это.

— Это морха, — любезно пояснила я, хотя все, судя по лицам, были в курсе.

— Спасибо, милая, — ответила женщина, не отрывая глаз от животного. — Без вас мы бы, конечно, не догадались.

И вот именно в этот момент я поняла, что, пожалуй, она мне понравится.

В дом меня впустили почти сразу. Не потому, что перестали удивляться, а потому, что, видимо, в этой семье был вшит очень правильный базовый инстинкт: сначала гостя надо накормить, а потом уже разбираться, почему он приехал с лесным кошмаром на руках.

Меня провели в большую столовую. Стол уже был накрыт к обеду: хлеб, каша, тушеное мясо, овощи, миски с зеленью, кувшин с морсом, тарелки, ложки, простая, крепкая посуда без показной красоты. Все выглядело не празднично, а по-настоящему по-домашнему. И от этого у меня внутри вдруг что-то дрогнуло. Не больно. Тоскливо и тепло одновременно. Так мог бы выглядеть обед у нормальных людей в нормальном мире. Если не считать морхи, конечно.

Меня усадили за стол почти сразу. Не в центр, не как почетную гостью, но и не на край. Хорошее место. Удобное. Рядом с Эйданом. Видимо, чтобы в случае чего он мог либо спасти меня от собственной неловкости, либо окружающих — от меня.

Все остальные тоже сели. Трое младших братьев Эйдана — теперь я уже понимала, кто есть кто, — их жены, двое детей лет пяти и семи, круглоглазые и уже готовые смотреть на меня так, как дети смотрят на все по-настоящему интересное. И вот тут выяснилось, что главная проблема обеда вовсе не в том, как поддерживать светскую беседу с семьей лекаря, а в том, что морха напрочь отказалась покидать мои колени.

Совсем.

Стоило мне попытаться аккуратно пересадить ее на соседний стул, как она вцепилась когтями в юбку и посмотрела на меня с таким оскорбленным недоумением, будто я только что предложила ей жить в хлеву. Я попробовала снова. Тот же результат. Лапы, когти, тяжелое упрямое тело и взгляд, в котором очень ясно читалось: женщина, ты в себе вообще?

— Похоже, у вас появился спутник, — сухо заметил один из братьев.

— Скорее груз, — пробормотала я, снова устраивая морху у себя на коленях.

Та немедленно улеглась, свернулась вполоборота и положила голову мне на локоть с выражением полного морального права.

Ну отлично.

Передо мной поставили тарелку с кашей. Я взяла ложку, уже собираясь наконец поесть как цивилизованный человек, когда почувствовала движение на коленях. Опустила глаза. Морха приподняла голову и очень внимательно посмотрела на ложку. Потом на тарелку. Потом опять на меня.

— Даже не начинай, — шепнула я ей.

Она моргнула.

Потом медленно, без малейшего стыда, потянулась носом к моей руке.

Я закрыла глаза на секунду.

— Нет, — сказала я уже тише. — Нет. Это человеческий обед. У тебя лес, гордость, демоническая природа и все такое. Ты не можешь сейчас выпрашивать кашу.

Морха положила подбородок мне на запястье.

И все.

Я сдалась через пять секунд.

Очень может быть, что через три.

Осторожно набрала немного каши на ложку, подула, опустила вниз — и эта пятнистая наглая морда совершенно спокойно слизнула угощение. Без дикости. Без достоинства. Без малейшей попытки вспомнить, что она, вообще-то, гроза северных лесов и кошмар охотников.

— О господи, — тихо сказал кто-то справа.

Я подняла глаза, но виду не подала. Нечего. Они еще не знают, насколько все станет хуже.

Потому что после первой ложки последовала вторая.

Потом третья.

И вот уже я сидела за большим семейным столом в доме Эйдана и кормила кашей с ложечки морху, которая совершенно очевидно решила, что это и есть ее законное право. А та ела так деловито и внимательно, будто делала мне большое одолжение, соглашаясь принять человеческую пищу в столь унизительно комфортных условиях.

Когда она наконец наелась, то не ушла.

Не вырвалась.

Не вспомнила о своей звериной независимости.

Нет.

Она просто опять развалилась у меня на коленях. Боком. Затем чуть перекатилась и устроилась окончательно, свесив лапу и прикрыв глаза. Мол, все, обслуживание удовлетворительное, можно продолжать.

И только тогда я наконец взяла свою ложку и начала есть сама.

Честно говоря, именно в этот момент я и почувствовала на себе взгляды.

Медленно подняла голову.

И встретилась с коллективным выражением такого ошарашенного изумления, что мне стало почти стыдно.

Почти.

За столом сидели трое братьев Эйдана, их жены, двое детей и сам Эйдан — и все до одного смотрели на меня так, будто я не просто приехала в гости, а посреди обеда взяла и нарушила какой-то базовый закон природы.

Один из детей вообще перестал жевать.

Младшая девочка, сидевшая рядом с матерью, переводила взгляд с меня на морху и обратно с тем благоговейным восторгом, с каким обычно смотрят либо на фокусника, либо на очень опасную фею. Одна из женщин держала ложку в руке и явно забыла, что вообще собиралась ею делать. Один из братьев Эйдана был уже близок к тому, чтобы перекреститься, если у них, конечно, существует что-то вроде этого жеста. А сам Эйдан…

Вот у него было самое выразительное лицо из всех.

Не паника. Не ужас. Не возмущение.

Полное, безоговорочное, философское ошеломление.

Такое лицо бывает у человека, который всю жизнь тщательно собирал знания о мире, о магии, о зверях, о людях, о закономерностях и пределах возможного, а потом одна беременная странствующая дева за один обед берет и спокойно кормит кашей морху с ложечки.

Я проглотила свою порцию, аккуратно положила ложку и, не выдержав, тихо спросила:

— Что?

Никто не ответил сразу.

Потому что, видимо, в этом доме еще не выработали слов для таких сцен.

Когда обед все-таки закончился и все немного пришли в себя от зрелища «беременная чужачка кормит морху кашей с ложечки», я поняла, что сидеть за столом дальше уже невозможно. Не потому, что мне было неловко. Хотя, если уж быть честной, совсем чуть-чуть было. Просто морха на моих коленях уже окончательно превратилась из «дикого магического хищника» в тяжелую, довольную и подозрительно домашнюю проблему, которую хотелось куда-нибудь пристроить с удобством.

Я осторожно встала из-за стола, подхватила пятнистое тело под грудь и под живот и опустилась с ней на ковер у стены, где было свободнее и мягче. Морха открыла один глаз, посмотрела на меня так, будто хотела уточнить, не слишком ли я наглею, потом позволила уложить себя поперек моих коленей, а через секунду уже лежала кверху пузом с тем возмутительным доверием, которое вообще не шло к ее грозной репутации.

Я почесала ей живот, потом за ухом, потом под подбородком, и она вытянулась еще сильнее.

— Ну все, — пробормотала я, — окончательно потеряла лицо, да?

Двое детей, которые до этого весь обед честно старались не свернуть себе шеи, разглядывая морху украдкой, уже почти сползали со стульев от желания подойти ближе. Я подняла голову и, поймав их взгляды, улыбнулась.

— Идите сюда, — сказала я. — Только спокойно. Без криков и резких движений.

Они, конечно, сорвались с места мгновенно, но на последних двух шагах все-таки притормозили, вспомнив, что речь идет не о котенке из соседнего двора, а о существе, которое местные взрослые почему-то называют демоном. Мальчик присел первым, потом девочка, и оба уставились на морху с таким священным восторгом, будто им только что разрешили потрогать маленького живого дракона.

— Можно? — выдохнула девочка.

— Можно, — кивнула я. — Только мягко. Вот тут чешите. И за ушами любит, по-моему.

— По-моему, — глухо повторил Эйдан у меня за спиной, но я решила, что сейчас совершенно не обязана реагировать на его профессиональные страдания.

Дети сначала прикоснулись осторожно, едва-едва. Потом, убедившись, что морха не разорвала им руки за святотатство, осмелели. Мальчик начал чесать ей животик кончиками пальцев, девочка гладила уши, потом лапы, очень бережно, будто они были из хрусталя. Морха приоткрыла один глаз, лениво оценила происходящее, не нашла в нем ничего угрожающего и окончательно растеклась по ковру с таким самодовольством, что я уже не знала, смеяться мне или возмущаться.

— Видите? — тихо сказала я, поднимая голову к столу. — Все. Поздно. Она уже решила, что здесь ее не обидят, накормят, чесать будут исправно, так что нападать смысла нет.

И именно в этот момент морха издала совершенно некрасивый, низкий, утробный храп.

Не изящное кошачье сопение. Не милое сонное фырканье. Нет. Именно храп. Такой, от которого я на секунду замерла, а потом расхохоталась вместе с детьми.

Мальчик вообще чуть не лег на ковер от счастья.

— Она храпит!

— Она ужасно храпит, — согласилась я.

За столом тоже наконец ожили. Напряжение, которое сначала держало всех в этой смеси шока и настороженности, начало понемногу таять. Люди заулыбались, кто-то покачал головой, кто-то выдохнул уже без тревоги. Даже те двое братьев Эйдана, что до этого смотрели на морху как на предвестника семейной трагедии, теперь выглядели так, будто начали подозревать: возможно, мир и правда окончательно сошел с ума, но в этом есть свои плюсы.

Я наконец поднялась с ковра, осторожно переложила морху так, чтобы дети могли продолжать ее чесать, и вернулась к столу.

— Не переживайте за детей, — сказала я, усаживаясь обратно. — Она уже все поняла. Ей здесь вреда не причинят, накормят, чесать будут исправно, так что нападать смысла нет.

Эйдан, который до этого молча наблюдал за тем, как лесной кошмар превращается в ковровое украшение под детскими руками, медленно посмотрел на меня.

Очень внимательно.

— А как вы это узнали? — спросил он аккуратно.

Я потянулась к стакану с морсом, сделала глоток и пожала плечами.

— Она мне картинку показала.

За столом снова стало тихо.

Не так тяжело, как раньше. Скорее с тем выражением общего внутреннего «простите, что?».

Я махнула рукой в сторону ковра, где в это время опять раздался тот самый уродливо-блаженный храп.

— Ну правда. Просто в голове вдруг возникла картинка. Она лежит вот так, кверху пузом, а дети чешут ей живот. И там не было ни злости, ни страха, ничего такого. Только чистое довольство. Мол, да, вот это правильная жизнь, продолжайте.

Все обернулись.

На ковре морха действительно лежала в точности так, как я только что сказала: живот вверх, лапы в стороны, дети вокруг, полное моральное разложение и сон с храпом человека, который слишком хорошо поел и наконец нашел идеальную подушку в этом мире.

Эйдан прикрыл глаза на секунду.

Старшая женщина, та самая, которая понравилась мне еще на крыльце, первой не выдержала и фыркнула.

— Это феерично, — сказала она, подперев щеку рукой. — Просто феерично. И, если уж честно, шикарно.

Я тут же улыбнулась ей в ответ. Да. Вот с этой женщиной я бы, пожалуй, и правда могла подружиться.

Остальные тоже заговорили почти сразу, будто теперь, когда морха окончательно захрапела на детском сеансе пузочесания, держать серьезные лица стало уже неприлично.

— Я за всю жизнь такого не видел, — признался один из братьев Эйдана.

— И я, — добавила его жена. — Чтобы морха вот так…

— Да еще и с детьми, — пробормотал второй брат, все еще не отрывая взгляда от ковра.

— И чтобы сама легла, — вставила младшая женщина с ребенком на руках. — Это вообще…

Она не договорила, просто покачала головой и улыбнулась мне уже почти открыто, без осторожности.

А потом кто-то — кажется, тот самый брат, который первым пришел в себя после моего появления на пороге, — сказал с кривой усмешкой:

— Ну что ж. Похоже, вы и правда какой-то подарок богов.

Несколько человек согласно закивали. Не в пафосном храмовом смысле, а скорее в очень человеческом: если уж в наш дом сегодня приехала женщина, на коленях у которой лесной демон превращается в домашнюю храпящую подушку, тут уж либо боги постарались, либо сам мир решил пошутить с особым размахом.

Я уже открыла рот, собираясь ответить что-нибудь ехидное в духе «пожалуйста, не начинайте, у меня на это аллергия», когда в столовую внесли мороженое.

Настоящее мороженое.

Вернее, местный его вариант — в широких стеклянных чашках, холодное, сливочное, с ягодным сиропом сверху и ореховой крошкой. И в этот момент я поняла, что если мир и дальше намерен чередовать драконьи законы, магические фрукты, храпящих морх и сливочные десерты, то он, конечно, психически нестабилен, но местами все-таки небезнадежен.

Я наконец спокойно взяла ложку.

— Все, — сказала я. — Теперь, когда морха официально приняла вашу семью, а вы — меня, я буду есть и делать вид, что это обычный день.

— Боюсь, обычные дни с вами нам больше не светят, — тихо заметил Эйдан.

— Не ворчите, — отозвалась та самая женщина, уже откровенно мне улыбаясь. — После стольких лет нормальной жизни немного феерии дому не повредит.

И, честно говоря, я была с ней абсолютно согласна.