Глава 8

Арден

После того вечера я начал ездить к ней почти ежедневно.

Сначала пытался убедить себя, что дело не в ней самой, а в последовательности. В выбранной линии поведения. Если прежняя тактика не дала результата, значит, следовало проверить другую: не давление, не закон, не попытка решить все одним сильным ходом, а время, постоянство, присутствие. Женщина, которая привыкла видеть в тебе угрозу, не начнет смотреть иначе после одного разговора, одной прогулки или одного букета. Особенно такая женщина, как Алина. С ней вообще ни одна вещь не работала быстро. В этом и заключалась основная трудность. И основное притяжение тоже, если уж быть честным перед самим собой.

Я приезжал под разными предлогами, но со временем перестал искать им сложные названия. Привозил книги, если удавалось найти что-то, что могло ее заинтересовать. Привозил сладости из города. Несколько раз — сарейю, тот самый фрукт, который так странно на нее отозвался. Сам не знаю, зачем запомнил выражение ее лица в тот момент, когда она ела его при мне и я увидел искреннее удовольствие на ее лице, но запомнил слишком хорошо. Это было одно из редких мгновений, когда в ней вообще не было сопротивления миру. Только чистое, почти детское потрясенное удовольствие. Мне захотелось увидеть его снова.

Она благодарила.

Сдержанно. Спокойно. Без прежней открытой колкости, но и без лишней теплоты. Не отталкивала подарки, не смотрела на них как на оскорбление, но и не делала той ошибки, на которую, вероятно, надеялся бы другой мужчина: не начинала связывать вещь с дарителем. Сарейя оставалась для нее сарейей. Сладости — сладостями. Я — отдельно.

Морха ко мне так и не расположилась.

С самого начала было ясно, что взаимной симпатии между нами не случится. Тварь терпела мое присутствие ровно настолько, насколько считала его допустимым ради Алины. Если я появлялся в доме, она уже не скалилась открыто и не поднимала шерсть вдоль спины так, будто собирается объявить войну моему роду до седьмого колена. Но смотрела по-прежнему недоброжелательно. Настороженно. С тем оскорбительным оттенком звериной оценки, в котором слишком ясно читалось: я тебя признаю только потому, что она не велела мне тебя жрать.

Со временем я начал различать ее настроение почти так же легко, как настроение самой Алины. Морха лежит у ее ног — день спокойный. Морха сидит на подоконнике и не сводит с меня глаз — значит, я сказал или сделал нечто такое, что Алина заметила, даже если промолчала. Морха уходит в сторону, но не уводит Алину за собой — день можно считать почти удачным. До смешного доходило. Я, Арден Валльтерис, глава старого драконьего дома, начинал оценивать собственные визиты по поведению пятнистого лесного демона с непозволительно выразительной мордой.

Сама Алина тоже менялась.

Не резко. Не в ту сторону, на которую я позволял себе надеяться в особенно глупые минуты. Но менялась. Исчезла острая, мгновенная неприязнь, с которой она раньше встречала почти каждое мое слово. Нет, настороженность никуда не делась. Память — тем более. Но между нами появилось пространство для разговора, и это пространство уже не было заминировано каждым ее вдохом. Мы говорили о книгах. О городе. О вещах из ее мира, которые она вспоминала неожиданно, иногда с усмешкой, иногда с теплом, иногда так, что мне хотелось продолжать только ради того, чтобы услышать, как звучит ее голос, когда она забывает, что должна от меня защищаться.

Это было опасно.

Не потому, что я терял осторожность. С этим у меня как раз никогда не было проблем. Опасность была в другом: я начинал ждать этих разговоров. Не победы. Не очевидного сдвига в свою сторону. Именно разговоров. Ее интонации, ее короткого живого смеха, ее привычки вдруг уйти в сторону от темы и сказать нечто колкое, точное, почти всегда выбивающее меня из заранее приготовленной логики.

На втором месяце ее беременность еще можно было не заметить, если не знать. На третьем — уже нельзя. Не так, чтобы это бросалось в глаза любому встречному. Она не стала тяжелой, неповоротливой или беспомощной. Скорее в ее фигуре появилась новая мягкость, особенно заметная, когда она вставала с кресла или поворачивалась в профиль. Живот еще не был большим — лишь округлившимся, обозначившим себя спокойным, упрямым присутствием. Тонкая талия постепенно уходила, линия тела менялась, и я ненавидел себя за то, что замечал это так внимательно. Не как мужчина, любующийся женщиной. Хуже. Как человек, который каждый раз, видя эту еще небольшую округлость, вспоминал: в ней живет ребенок другого.

Иногда мне казалось, что я привык к этой мысли.

Это было ложью.

Я не привыкал. Просто научился не сжимать пальцы каждый раз, когда взгляд сам собой опускался чуть ниже ее рук, почти машинально лежащих на животе. Она касалась себя часто. Бессознательно. Почти не замечая. И в каждом таком жесте было столько спокойной, глубокой принадлежности ребенку, что меня это раздражало сильнее, чем должно было бы раздражать любого разумного человека.

Я продолжал ездить.

Однажды мне пришла в голову идея, которая в тот момент показалась если не безупречной, то, по крайней мере, достойной проверки. До этого Алина видела меня только человеком — драконом по крови, по статусу, по законам, но все-таки человеком. А между тем в моем мире сама суть дракона значила куда больше, чем просто высокий рост, древний род и право голоса в делах земли. Возможно, думал я, в ее представлении эта часть нас была чем-то слишком далеким, почти отвлеченным. Возможно, если она увидит меня иным, настоящим, сильнейшим из того, чем я являюсь, это произведет впечатление, которое не смогли произвести слова.

Сейчас я понимаю, что уже в самой этой мысли было больше мужского тщеславия, чем мне хотелось бы признавать.

Но тогда она казалась мне разумной.

Я отвез ее в поле за южной рощей, туда, где земля была ровной, открытой, не пересеченной деревьями и камнем, где можно было без лишней тревоги сменить облик. День был ясный, с высоким светлым небом и ветром, гулявшим по траве широкими волнами. Алина сначала смотрела на меня настороженно, потом — с любопытством. Морха, сидевшая рядом с ней в повозке, была подчеркнуто мрачна, словно заранее осуждала все, что связано со мной, включая мои возможные сюрпризы.

Я отошел дальше и не стал тянуть. Смена облика всегда занимает лишь несколько мгновений, если не сопротивляться собственной природе. Тело меняет очертания, кости и мышцы перекладывают в пространстве силу иначе, кожа принимает чешую, мир становится резче, глубже, шире. В небе сильнее чувствуется ветер, в земле — тепло. В такие минуты я особенно ясно помнил, что мы не люди, сколько бы ни жили среди законов, договоров и человеческих домов.

Я ожидал впечатлить ее.

Не дешево. Не мальчишеским фокусом. Но тем подлинным, древним величием, которое в наших землях до сих пор умело останавливать дыхание у тех, кто видел драконий облик вблизи впервые. Я видел, как замолкают люди, как вытягиваются лица у мужчин, как женщины, даже гордые, даже умные, даже не склонные к восторгам, теряют на несколько секунд способность говорить. Я не ждал от Алины рабского восхищения. Но ждал удара. Ждал сдвига. Ждал хотя бы одного беззащитного мгновения, в котором она увидит во мне не только неудобного претендента на ее судьбу, но и нечто, выходящее за пределы привычного.

Алина посмотрела. Подошла ближе. Подняла руку и погладила меня по морде.

Спокойно. Почти задумчиво. С тем странным выражением, с каким иногда смотрят на красивое, но не особенно симпатичное чудовище из старой легенды.

Потом сказала:

— У нас на Земле тоже есть сказки про драконов.

Я вернул человеческий облик не сразу. Просто склонил голову, давая ей говорить. Уже тогда внутри у меня шевельнулось что-то нехорошее. Не предчувствие даже — скорее инстинкт, подсказывающий, что сейчас я услышу вовсе не то, на что рассчитывал.

И действительно.

Она рассказала сказку. Про дракона, который воровал принцесс. Про золото, на котором он сидел и чах. Про чудовище, отнюдь не благородное, не мудрое, не прекрасное, а жадное, опасное и неприятное. Рассказывала без злости. Даже без особого желания задеть. Хуже. Почти с интересом. Как человек, который вдруг увидел перед собой живую отсылку к чему-то давно знакомому и теперь не может не произнести вслух первое пришедшее в голову сравнение.

Я разозлился.

Сильнее, чем следовало бы.

Не потому, что она оскорбила драконов вообще. Люди везде складывают о сильных не самые лестные истории, это я знал и без нее. Меня взбесило другое: я открыл перед ней то, что считал почти сутью собственной природы, показал силу, древность, красоту облика, который для многих в этом мире сам по себе оставался аргументом, а она в ответ увидела не величие, а сказочного похитителя чужих невест.

— Это глупая сказка, — сказал я резко. — И люди, которые в такое верят, не слишком умны.

Алина пожала плечами.

Спокойно. Почти лениво. И этим движением ударила сильнее любого крика.

— Но вы же хотите жениться на чужой невесте.

Этого оказалось достаточно.

Я не стал продолжать спор. Не стал объяснять, что она упрощает, что ее земная сказка не имеет никакого отношения к нашему миру, к его законам, к сложной ткани долга, права, рода и силы. Потому что в тот момент уже понимал: для нее имеет. И именно это было самым неприятным.

Я велел охране отвезти ее домой.

Сам не поехал с ними. Не хотел видеть ее лицо в дороге. Не хотел слышать ее голос. Не хотел чувствовать рядом то спокойствие, с которым она, сама того не замечая, превращала мою внутреннюю ярость во что-то еще более унизительное — в размышление.

Я вернулся в замок один.

Вечером сидел у камина с бокалом в руке и думал о вещах, о которых до этого предпочитал не думать вовсе. О людских сказках. О том, что подобные истории редко рождаются на пустом месте. Они искажаются, огрубляются, обрастают страхами, глупостью, приукрашиваниями, но ядро почти всегда остается. И если люди из ее мира веками рассказывали друг другу о драконах, которые воруют женщин, сидят на золоте и считают чужое своей добычей, то что, если дело не только в их фантазии? Что, если в этих сказках действительно жива память о чем-то, что когда-то было?

Магия существует. Переходы между мирами, как бы ни хотелось жрецам объяснять их исключительно волей богов, тоже существуют. Значит, и связь между мирами когда-то могла быть иной. Более тесной. Более проницаемой.

А если так, то люди могли знать драконов не по выдумке.

И если они их помнят именно так, то мысль, пришедшая мне в голову той ночью, оказалась особенно неприятной: что, если драконы когда-то действительно достали их настолько, что люди предпочли вытолкнуть нас из своей истории, превратить в сказочных чудовищ и захлопнуть двери между мирами? Что, если законы, к которым я привык, вся логика выбора невест, вся наша спокойная уверенность, что женщину можно встроить в род, дать ей дом, статус, защиту и считать вопрос решенным, — все это со стороны выглядит ровно так, как она и сказала? Как история про дракона, который считает чужую невесту возможной добычей.

Мысль была отвратительной.

Я не любил смотреть на привычные вещи с чужой, слишком прямой точки зрения. Не любил особенно тогда, когда эта точка зрения отказывалась быть очевидно глупой.

К утру злость улеглась. Не исчезла. Просто приняла более привычную форму — холодную, собранную, пригодную для жизни. Я встал, занялся делами и уже через несколько часов снова поехал к ней.

Упрямство? Возможно. Но не только.

Если тот разговор что-то и доказал, так это одно: меня нельзя было сломать одним неприятным сравнением, а ее — одной красивой демонстрацией силы. Значит, оставалось продолжать. Не как мальчишка, обиженный на то, что женщина не оценила его блеск. И не как хозяин, требующий покорности за проявленную щедрость. А как человек, который почему-то уже не может свернуть с выбранной дороги просто потому, что его на ней однажды укололи правдой.

Я продолжил привозить ей фрукты и сладости.

Она продолжала благодарить. Также сдержанно и также спокойно и также без явной неприязни. Именно эта перемена поначалу даже обнадеживала.

Исчезли острота, колкость, тот немедленный внутренний отпор, с которым она раньше встречала почти каждое мое появление. Алина стала ровнее. Тише. Иногда даже казалась задумчивой. Я начал надеяться — не всерьез, не глупо, но все-таки, — что время делает свое дело. Что ее боль теряет прежнюю резкость. Что имя Кости уже не живет в каждом втором ее вдохе. Что рядом со мной она постепенно учится не только защищаться, но и просто быть.

Это была ошибка.

Третий месяц беременности уже вполне обозначился. Не настолько, чтобы посторонний человек ахнул от очевидности, но достаточно, чтобы я замечал это всякий раз, как только видел ее. Живот округлился мягко, еще по-девичьи почти скромно, но уже несомненно. И в этих переменах было что-то одновременно трогательное и мучительное. Она становилась спокойнее внешне, мягче в движениях, но не слабее. Скорее наоборот — собраннее. Глубже. Как будто все главное в ней постепенно смещалось внутрь.

При этом ела она странно.

Фрукты принимала, сладости тоже. Иногда пробовала из вежливости. Но настоящую страсть в ней вызывали вещи, которым я до сих пор не находил разумного объяснения. Огурцы — в неприличных количествах. Мороженое. Хлеб с чем-то соленым, нарезанным так грубо, будто вкус зависит не от изящества, а от честности куска. А еще она продолжала варить свои земные блюда, которые пахли то слишком резко, то слишком густо, то вообще так, будто кухня переживает магический ритуал с участием чеснока, кислоты и личной воли женщины, решившей победить скуку кастрюлей.

Пробовать я отказывался.

Не из страха. Из достоинства. Хватало и того, что Эйдан, прежде спокойно вежливый, начал смотреть на меня все холоднее.

Поначалу это были мелочи. Чуть более короткие ответы. Чуть меньше желания оставаться со мной в одной комнате дольше необходимого. Чуть более явное стремление передать служанкам или Алине все, что можно, лишь бы самому не включаться в разговор. Со временем это стало заметнее. Он не грубил. Не нарушал границ открыто. Но именно потому перемена в его отношении бросалась в глаза еще сильнее. Раньше Эйдан держался как человек, который может не одобрять многие стороны мира, но не позволяет этому мешать делу. Теперь в нем появилось что-то более личное. Почти осуждение.

Я не мог понять причину.

Не сразу.

Думал, дело в беременности. В том, что он сильнее привязался к Алине как к пациентке. В том, что, наблюдая за ней ближе, начал воспринимать мои намерения не как обычную драконью логику, а как нечто, что лично ему неприятно. Возможно, все это было частью правды. Но не всей.

Шел третий месяц.

Весна окончательно ушла. Воздух менялся, становился теплее, плотнее, в садах уже жило то самое зрелое обещание лета, которое чувствуется раньше, чем начинается сам сезон. И именно в это время я вдруг заметил, что Алина больше не показывает мне неприязнь так открыто, как раньше.

Не нежность. Не доверие. Даже не симпатию.

Но внешне — покой.

Она не отстранялась так резко, не встречала каждое мое слово внутренне поднятым оружием, не колола без необходимости. И это, как ни опасно признавать, успокаивало меня сильнее, чем следовало бы. Я начал думать, что, возможно, самый острый этап уже позади. Что боль уходит вглубь. Что имя другого мужчины перестало быть в ней постоянной раной. Что рядом со мной она, сама того не замечая, начинает жить в настоящем, а не только в ожидании невозможного.

На этом, вероятно, и строится большая часть мужских заблуждений: мы слишком охотно принимаем внешнее спокойствие женщины за внутренний поворот к нам.

Праздник лета в наших землях всегда был значимым событием. Не только из-за сезона. Это был один из тех редких вечеров, когда древний порядок рода, красота, музыка, политика и игра взглядов складывались в единое пространство, где человек мог показать себя не только статусом, но и тем, как он входит в свет. Я долго не собирался звать Алину. Потом все-таки решил.

Потому что, если между нами действительно возникла хотя бы тонкая, осторожная нить, то такой вечер мог стать для нее шагом глубже в мой мир — не в ту его часть, где действуют законы, клетки и чужая воля, а в ту, где есть музыка, свет, красота и возможность увидеть меня среди других не как бедствие, а как мужчину моего положения во всей полноте того, что это положение значит.

Я приехал к ней сам и пригласил на бал. Она не ответила сразу. Подумала. И согласилась. Я помню этот момент слишком отчетливо. Не потому, что он был громким. Наоборот. Тихим. Почти будничным. Она выслушала меня, опустила взгляд, на секунду задержалась в собственных мыслях и потом произнесла простое:

— Хорошо.

В тот миг я еще не знал, что именно с этого согласия все и начнет рушиться для меня по-настоящему.