Глава 9

Алина

К балу меня начали готовить за три дня, и уже на второй час примерок я окончательно поняла: если женщина хоть раз в жизни говорила, что хочет почувствовать себя принцессой, то она либо никогда не носила платье, сшитое по всем правилам аристократического безумия, либо в тот момент была не в себе. Потому что принцесса, подозреваю, это не столько сиять и кружиться под музыку, сколько стоять неподвижно, пока вокруг тебя суетятся три женщины, одна шуршит тканью, вторая втыкает булавки с выражением лица военачальника на особо ответственной переправе, а третья задумчиво щурится тебе на живот и решает, как сделать так, чтобы все выглядело изящно, благородно и при этом не вызывало у местных дам коллективного обморока от слишком очевидного намека на сроки.

Я стояла на низком подиуме в одной тонкой нижней рубашке, с полусобранными волосами и с выражением лица человека, который уже почти готов признать: да, тонкий шелк красив, жемчужная вышивка прекрасна, а мягкий серо-голубой цвет и правда делает меня похожей не на измученную попаданку с нервами на пределе, а на кого-то значительно более благополучного. Но все это великолепие не отменяет простого факта — у меня есть живот, который местами уже очень хочет жить отдельно от всех этих светских мероприятий. Не огромный, конечно. До торжественного «все ясно без слов» было еще далеко. Но округлость уже обозначилась вполне честно, и швея, сухопарая женщина с пальцами настолько тонкими и точными, будто ее в детстве воспитывали не родители, а сами ножницы и иглы, подходила к делу с трезвой серьезностью.

— Здесь линия должна идти выше, — сказала она, отступая на шаг и глядя на меня тем пристальным, профессиональным взглядом, от которого хочется не дышать, чтобы не испортить ей картину мира. — Не затягивать. Наоборот. Пусть ткань ложится мягко. Тогда силуэт останется стройным.

— То есть вы хотите сказать, — мрачно уточнила я, — что будете делать из меня очень элегантную иллюзию женщины, которая просто хорошо поужинала?

Одна из служанок прыснула в ладонь. Швея не улыбнулась. Только чуть приподняла брови, как человек, давно привыкший, что заказчицы бывают разной степени разговорчивости, и ответила с безупречным достоинством:

— Я хочу сделать так, леди Алина, чтобы ваше положение выглядело уместно, благородно и не стало предметом слишком пристального обсуждения в первые пять минут.

— А потом?

— А потом, — сухо сказала она, — если дамы захотят обсуждать вас, платье им уже не помешает.

Вот тут я ее даже зауважала. Честный человек. Никаких сказок про то, что хороший крой способен победить женское любопытство. Нет. Просто грамотная оборона перед неизбежной осадой.

Платье в итоге шили из ткани, которая на свету уходила то в сизо-голубой, то почти в дымчатое серебро. Не кричаще-нарядное, не вульгарно роскошное, а именно дорогое той тихой, уверенной дороговизной, которая не требует крика. Лиф сделали мягким, с высоким, чуть изогнутым вырезом, открывающим шею, но не слишком смело. Рукава — длинные, тонкие, полупрозрачные у запястий. Юбка струилась от завышенной талии широкими складками, и в этом было то самое спасение, на которое я внутренне надеялась: не прятать меня в бесформенный чехол, а просто сместить акцент так, чтобы животик не выпирал отдельной драмой в центре композиции. Вышивку пустили по лифу и по нижнему краю — мелким жемчугом и серебристой нитью, будто морозный узор лег на воду и передумал таять.

Когда я в первый раз увидела почти готовое платье на себе, то невольно задержала дыхание. Не потому, что оно делало из меня какую-то там небывалую красавицу. Я и без него знала, как выгляжу, особенно в последнее время, когда лицо стало мягче, а во взгляде поселилось слишком много пережитого. Но в этом платье я вдруг увидела не пленницу обстоятельств, не чужую деву под надзором дракона, а женщину. Настоящую. Живую. Ту, которая все еще может войти в зал с прямой спиной и не позволить никому смотреть на себя сверху вниз.

Эйдана к балу тоже готовили, и это зрелище, между прочим, доставило мне отдельное удовольствие. Не потому, что я человек злорадный. Ну, не только поэтому. Просто обычно Эйдан выглядел именно так, как и должен выглядеть хороший лекарь: собранно, спокойно, удобно, без малейшего стремления впечатлять мир чем-либо, кроме собственного ума и способности не дать тебе умереть в самый неподходящий момент. А тут я однажды зашла в гостиную и застала его в том чудесном состоянии, когда двое слуг пытались заставить его примерить парадный камзол темно-зеленого цвета, а сам он стоял с таким выражением лица, будто его не одевают на праздник лета, а собираются торжественно вручить храму в качестве жертвы за излишнюю разумность.

— Не смотрите на меня так радостно, — сказал он, поймав мой взгляд.

— Простите, — ответила я совершенно неискренне. — Но вы сейчас выглядите как человек, который только что понял истинную цену дружбы.

Он тяжело выдохнул.

— Истинная цена дружбы, как выяснилось, — это застегнутый до горла воротник и пуговицы в таком количестве, будто их пришивали из мести.

Я подошла ближе и, к собственному удовольствию, увидела, что костюм ему идет просто возмутительно хорошо. Темно-зеленый с глубоким черным отливом, без лишней мишуры, но с идеальной посадкой по плечам, с длинным сюртуком, который делал его выше и даже строже, чем обычно. Седина в волосах на этом фоне казалась не признаком возраста, а чем-то вроде отдельного украшения. Благородного. Спокойного. Очень мужского.

— Вам идет, — сказала я уже честно.

Эйдан поправил манжет с видом человека, который предпочел бы в этот момент лечить чью-нибудь переломанную руку. Там хотя бы все понятно.

— Я не привык быть частью декорации.

— Зато сегодня вы будете самым надежным декорационным элементом на балу.

Он посмотрел на меня поверх плеча так, будто заранее подозревал, что ничего хорошего сейчас не услышит.

— Эйдан, — сказала я, устраиваясь в кресле напротив, — вы ведь поедете со мной?

— Я и так еду, — осторожно ответил он. — В качестве сопровождающего.

— Нет, — покачала я головой. — Не просто сопровождающего. Я хочу, чтобы вы были моим кавалером.

Он замер.

Не театрально. Именно по-настоящему замер, будто я только что предложила ему не вполне законный, но очень сложный с медицинской точки зрения эксперимент.

— Алина…

— Без всяких любовных ужасов, не пугайтесь, — сразу сказала я. — Просто как спутник. Как человек, рядом с которым я не чувствую себя выставленным на продажу товаром под шелковой драпировкой. Вы мне… — тут я сама чуть смутилась, но все-таки договорила, — вы мне как отец. Ну или как очень хороший друг, если уж быть честной до конца. С вами спокойно. Поэтому я и хочу идти с вами.

Он уставился на меня в полном, редком для него смущении.

— Вы сейчас удивительно неумело сделали мне одновременно комплимент и укол по возрасту.

— Я старалась говорить от души.

Эйдан покачал головой, но на лице у него появилось то выражение, которое я уже любила — мягкое, чуть усталое и очень теплое.

— Тогда, — сказал он после короткой паузы, — я, пожалуй, должен признать, что и вы мне скорее как дочка. Очень шумная, упрямая, опасно самостоятельная дочка, из-за которой в доме постоянно происходит что-нибудь не предусмотренное здравым смыслом.

— Это значит «да»?

— Это значит «да», — вздохнул он. — Но если вы наступите мне на ногу в танце, я буду жаловаться с достоинством.

— Вы еще попробуйте от меня ускользнуть, — фыркнула я. — Я и так иду на бал в логово драконьей аристократии. Имейте совесть.

В день бала я проснулась с тем странным чувством, которое бывает перед чем-то большим и сомнительным одновременно. Не тревога даже. Скорее собранность. Внутри как будто все выпрямилось, подтянулось и приготовилось. Сегодня мне предстояло войти в мир Ардена на его территории, при его свете, среди его людей, его правил, его памяти и его власти. И я очень хорошо понимала: как бы ни был красив вечер, как бы ни сверкали люстры и шелка, суть от этого не меняется. Я все равно иду туда как чужая.

Меня одевали долго. Волосы подняли выше, оставив несколько мягких прядей у лица, чтобы не делать из меня строгую учительницу древней словесности. На шею подобрали тонкую цепочку с каплей светлого камня, в уши — серьги, не слишком тяжелые, с серебристым блеском. Когда платье наконец легло на меня целиком, я медленно повернулась к зеркалу и замерла.

Животик действительно почти скрывался. Не исчезал — и слава богу, я уже не была настроена играть в женщину, которой просто тесно после десерта, — но платье вело взгляд иначе. По шее, по плечам, по линиям ткани, по рукавам, по движению юбки. Все выглядело настолько гармонично, что мне на секунду захотелось выдохнуть и поверить: я справлюсь.

Когда я спустилась вниз, в гостиной уже ждал Эйдан.

И вот тут я остановилась.

Потому что одно дело — видеть человека в процессе примерок, под насмешки и собственные жалобы на пуговицы. И совсем другое — увидеть его готовым. Спокойным. Собранным. Сдержанно красивым той красотой, которая не требует молодости и не зависит от моды. Темно-зеленый костюм сидел на нем безупречно, седые волосы были убраны чуть строже обычного, а на лице застыло то серьезное выражение, которое делало его почти аристократом, если бы я не знала слишком хорошо, сколько в нем на самом деле человечности.

Он поднял на меня глаза и тоже на секунду замолчал.

— Ну? — спросила я, чтобы не дать моменту стать слишком уж трогательным. — Похожа на женщину, которую можно без стыда показывать высшему обществу?

Эйдан медленно оглядел меня с той самой врачебной внимательностью, в которой, к счастью, уже давно жило и нечто более личное.

— Вы похожи на женщину, — сказал он спокойно, — из-за которой у половины зала случится острый приступ любопытства, а у второй половины — зависть.

— Чудесно. Значит, вечер обещает быть утомительным.

— Зато вы красивы.

Я усмехнулась.

— А вы, между прочим, тоже.

Он чуть качнул головой, явно собираясь отпустить в ответ что-нибудь сухое, но не успел. Потому что снаружи послышались колеса.

Мы переглянулись одновременно.

— Ну конечно, — пробормотала я. — А я-то надеялась, что у судьбы сегодня выходной.

Арден вошел в дом не так стремительно, как в тот вечер в мою комнату. Сегодня он был слишком хорошо одет для вторжений без стиля. Темный парадный костюм, плащ, отброшенный на плечи, свет в волосах, спокойное лицо человека, уверенного, что именно этот вечер вряд ли обойдется без него. И, надо признать, выглядел он так, как и должен выглядеть дракон на своем празднике — слишком безупречно, чтобы это не раздражало.

Он остановился, увидел нас и на долю секунды задержал взгляд на Эйдане. Не дольше, чем требовало приличие. Но я это заметила.

Потом посмотрел на меня.

И, к его чести, не стал скрывать, что платье произвело впечатление. Не восхищение открытым взглядом мужчины, забывшего обо всем на свете, а то более опасное, тихое мужское внимание, когда человек внезапно видит тебя не привычным образом, а заново.

— Алина, — произнес он. — Позволите ли вы мне сопровождать вас сегодня как вашему будущему мужу?

Судя по его тону, он ожидал или холодного отказа, или раздражения, или хотя бы той самой колкости, к которой уже успел привыкнуть.

Но я вдруг не разозлилась.

Наоборот — рассмеялась. Не зло. Не демонстративно. Просто от абсурдной прелести ситуации. Он стоял передо мной такой серьезный, красивый, уверенный в праве на этот вопрос, а рядом был Эйдан в своем темно-зеленом достоинстве, и все это вместе выглядело так, будто судьба решила смешать мне коктейль из фарса, светского романа и семейной драмы.

— Арден, — сказала я, все еще улыбаясь, — согласия я вам по-прежнему не давала. Так что поеду с Эйданом. Но вы, разумеется, можете нас сопровождать.

Он не изменился в лице. Почти. Только во взгляде мелькнуло что-то острое, очень короткое. Потом он перевел глаза на Эйдана.

— Разумеется, — сказал он ровно. — Я и не собирался позволять вам ехать без сопровождения.

— Как великодушно, — пробормотала я.

Дорога в карете прошла на удивление спокойно. Я сидела рядом с Эйданом, чувствуя его ровное, почти осязаемое спокойствие, которое почему-то всегда действовало на меня лучше любых отваров. Арден ехал напротив, собранный, молчаливый, в той особой праздничной сдержанности, которая у мужчин его рода, видимо, считалась естественной формой существования. За окнами темнело, в стеклах отражались огоньки фонарей, дорога качала экипаж мягко, и я ловила себя на том, что пытаюсь морально приготовиться, но не могу до конца представить, что именно ждет меня впереди. Бал? Музыка? Дамы? Танцы? Любопытство? Осмотр? Публичное явление странствующей девы народу? Очень бодрящий набор, ничего не скажешь.

Когда карета въехала на замковую дорогу, я сначала увидела свет.

Потом золото.

Потом уже сам замок.

Он был высок, сияющ, украшен так щедро, будто кто-то решил доказать небу и земле одновременно, что праздник лета достоин не только музыки, но и всех возможных затрат разом. Огни текли по лестницам и галереям, золоченые детали на балконах и арках ловили свет, флаги над башнями двигались в теплом вечернем ветре, а у входа все сверкало так откровенно дорого, что я на секунду почувствовала себя не героиней бала, а школьницей на экскурсии по какой-нибудь королевской резиденции, куда ты входишь с открытым ртом и немедленно понимаешь: это мир, где ложки, подсвечники и ручки дверей стоят больше, чем половина твоей жизни.

Именно в этот момент мне стало неуютно.

Не из-за красоты. Красота сама по себе меня не пугала. Но в такой роскоши всегда есть нечто подавляющее. Она словно заранее сообщает тебе: здесь все уже распределено, расставлено, определено. Тебе остается только войти на правах того места, которое для тебя отведено. А я ненавидела отведенные мне места.

Арден первым вышел из кареты и подал мне руку. Я приняла ее, потому что не собиралась в такой момент устраивать показательный спектакль на ступенях собственного нервного срыва. Эйдан вышел следом, и я почти физически почувствовала облегчение от одного лишь его присутствия рядом.

Внутри все было еще хуже.

Золото, зеркала, цветы, мрамор, свет, люстры, шелка, музыка, люди — все это разом ударило по глазам и по нервам. Мне понадобилось ровно три секунды, чтобы понять: да, я красива, да, платье сидит идеально, да, рядом со мной Арден, а за плечом — Эйдан. Но все равно я здесь чужая, и каждая вторая женщина в этом зале сейчас именно это и проверяет взглядом.

Арден представил меня без лишней туманности. Не как гостью из неведомых дальних земель, не как загадку, не как «дар богов», за что я была ему почти благодарна. Но и без особой возможности спрятаться. После его слов дамы начали подходить почти сразу. Любопытные. Безупречно причесанные. С правильными улыбками и тем ослепительным светским умением задавать вопросы так, будто вы ведете приятную беседу, а на самом деле вас медленно разделывают на мелкие социальные куски.

— Леди Алина, вы издалека?

— Ваш акцент так необычен.

— Как вам наши земли?

— Вы, должно быть, нашли здесь многое… непривычным?

— И как давно вы знакомы с милордом Арденом?

— Ваше платье чудесно, кто его шил?

— А ваши родные? Они остались…

Вот после этого «остались» я окончательно поняла, что если сейчас не исчезну, то либо начну отвечать честно, либо кого-нибудь укушу. А честность в светском обществе всегда разрушительнее укуса.

Я продержалась еще несколько минут. Улыбалась. Кивала. Говорила что-то нейтральное, туманное, вежливое. Потом, уловив момент, когда внимание вокруг сместилось к вошедшей компании и музыканты начали новую мелодию, тихонько смоталась.

Поднялась на второй этаж так быстро, как позволяли платье, спина и остатки достоинства, и нырнула в первую комнату, дверь которой оказалась не заперта. Закрыла ее за собой, выдохнула и только после этого поняла, что у меня дрожат пальцы.

Комната была не спальней. Скорее одна из старых гостиных или семейных салонов — тихая, темная, с тяжелыми шторами, низким столиком, двумя креслами и стенами, увешанными портретами. Я сделала еще два шага внутрь, собираясь просто переждать здесь пару минут, привести в порядок лицо и снова стать женщиной, которая может улыбаться чужим дамам без желания сбежать на крышу.

А потом увидела его.

Сначала мне показалось, что сердце просто остановилось.

Не метафорически. По-настоящему. На один страшный, оглушительно пустой миг.

На стене висел портрет мужчины. В богатой одежде, в темном камзоле, с высоко поднятым воротником, в той красивой, слишком правильной манере письма, в которой аристократов изображают чуть лучше, чем они были в жизни. Но лицо…

Лицо было Костиным.

Не похожее. Не «что-то есть». Не «можно перепутать в сумерках». Нет.

Это был Костя.

Только в чужом времени. В чужой одежде. В чужой раме. С чуть более длинными волосами, с тем же упрямым ртом, тем же взглядом, от которого у меня еще на Земле начинало подкашиваться все внутреннее равновесие. Даже линия бровей, даже эта привычная серьезность в глазах, будто он и на портрете уже знает больше всех вокруг, но не видит смысла тратить слова зря.

Я в ужасе села в ближайшее кресло.

Не аккуратно. Просто опустилась, потому что ноги вдруг перестали быть надежной частью моего организма.

И смотрела. Не отрываясь. Потому что если бы отвела взгляд, то, кажется, закричала бы.