Глава 29

Илья держит меня за руки, но я старательно отвожу взгляд. Не могу смотреть на него, не могу смотреть ему в глаза. Что могло двигать человеком, чтобы так жестоко хотеть отомстить? И самое страшное, что Илья ничего не отрицает. Он и в самом деле хотел продать меня в бордель, чтобы насолить отцу. А потом передумал. Просто потому, что такая игрушка ему самому приглянулась. – Как я могу тебя отпустить? – спрашивает с жаром. – Ты же говоришь, что любишь. Докажи. Позволь мне уйти. Я чувствую, как его пальцы сжимаются сильнее, почти до боли, но молчу. Какая разница, если внутри болит куда сильнее? Слова о любви звучат как насмешка, как изощренная пытка. Как можно любить и одновременно быть готовым сломать жизнь, растоптать достоинство? Любовь ли это вообще? Скорее, болезненная одержимость, извращенное желание владеть и подчинять. «Уйти» – это звучит как приговор для него. Я вижу, как в его глазах мелькает паника, как он отчаянно пытается удержать меня в своей реальности, в своей клетке. Но я больше не могу дышать этим воздухом, пропитанным ложью и предательством. Каждое его прикосновение обжигает, каждое слово ранит. – Ты же знаешь, я не смогу без тебя, – шепчет мужчина, и в этом шепоте столько боли и отчаяния, что на мгновение я почти верю ему. Почти готова простить, почти готова забыть. Но потом перед глазами всплывает картина: я, выставленная на продажу, сломанная и униженная. И эта картина стирает все сомнения. Я вырываю свои руки из его хватки, делаю шаг назад. – Ты сможешь, – говорю твердо, глядя ему прямо в глаза. – Ты должен. Если хоть что-то для тебя значу. В моих словах нет ни мольбы, ни надежды. Только усталость и решимость. Илья смотрит на меня, словно я только что нанесла ему смертельную рану. В его глазах плещется буря: гнев, раскаяние, и – самое страшное – непонимание. Он не понимает, как я могу так просто от него отказаться, как я могу не видеть всей глубины его «любви». Но я вижу. Я вижу его эгоизм, его желание властвовать, его неспособность поставить мои чувства выше собственных. – Ты не понимаешь, – хрипит обреченно. – Я все исправлю. Я буду другим. Только останься. – Уже поздно, – отвечаю я, стараясь сохранить твердость в голосе. – Ты сам все разрушил. Коршунов встает на ноги. Смотрит на меня тяжелым долгим взглядом. – Мы женаты, если ты забыла. Да. И это все усложняет. – Я помню. – Куда ты пойдешь? К отцу? – в голосе звучит беспокойство. – Нет. Но ты мне должен рассказать, за что так поступил с ним. Что он тебе сделал? Не знаю, к чему мне эта информация. Можно ведь просто развернуться и уйти, однако я, словно мазохистка, продолжаю эту пытку. Илья вздыхает и опускается на край кровати. – Присядь, – предлагает мне, и я принимаю приглашение. Терпеливо жду, когда муж начнет свой рассказ. Я почему-то уверена, что причиной окажется какой-нибудь пустяк. Отец ведь говорил, что должен был отцу Коршунова. Неужели деньги для Ильи важнее человеческой судьбы? Но то, что рассказывает мне Илья, повергает в шок. – Та авария, в которой погиб мой отец. Ее подстроил Родион. Во всем виноват твой отец. Земля уходит из-под ног. Слова Ильи врезаются в сознание, как осколки стекла. Подстроил… Мой отец? Это не может быть правдой. Как он мог пойти на такое? Ложь, ошибка, чудовищное недоразумение – все, что угодно, только не это. Смотрю на Илью, пытаясь прочесть на его лице хоть тень сомнения, но вижу лишь горечь и неприкрытую ненависть. Он верит в то, что говорит. Он уверен в виновности моего отца. Но откуда у него такая уверенность? Какие доказательства? Я должна знать. – Расскажи, как это произошло, – шепчу, едва слышно. Голос дрожит, как осенний лист на ветру. Страх сковывает все тело, не давая пошевелиться. Я боюсь услышать то, что он скажет. Илья начинает свой рассказ. Медленно, с трудом подбирая слова, он повествует о том, как проводил собственное расследование, копался в архивах, поднимал старые связи. Как постепенно, по крупицам, складывалась картина той роковой аварии. Как нити тянулись к моему отцу, указывая на его причастность. Рассказывает о мотивах – о конкуренции в бизнесе, о неуплаченных долгах, о личной неприязни. Слушаю его, и каждое слово, как удар хлыста, отзывается болью в сердце. Не хочу верить. Не могу поверить. Но факты, которые приводит Илья, упрямо складываются в единую, страшную картину. Картину, в которой мой отец – злодей. И я – дочь злодея. Когда Илья заканчивает свой рассказ, в комнате повисает тягостная тишина. В голове – хаос. Да, отец поступил со мной ужасно, отдав Илье, как вещь. Но убийство… – Этого не может быть, – повторяю я, как заведенная. – Ты ошибаешься. Ты что-то перепутал. Должна быть какая-то ошибка. Илья молчит, лишь смотрит на меня с сочувствием. Он понимает, что никакие слова сейчас не смогут облегчить мою боль. Он знает, что мне нужно время, чтобы переварить эту чудовищную правду. Мир изменился. Я изменилась. И причина тому – мой отец. – Мне нужно время, – говорю, не поворачиваясь к Илье. – Мне нужно подумать. И я должна поговорить с отцом.