Глава 41. Возвращение с победой и пустым местом за столом

Их возвращение в замок было триумфом, которого никто не праздновал.

Весть о том, что король, королева и принц Ксев вернулись живыми из Дымящихся топей, разнеслась быстрее лесного пожара. Когда огромный серебристый дракон показался в небе, над замком, на стенах и во дворе уже толпились люди. И они увидели настоящее чудо: дракон спикировал сверху невероятно медленно, приземлился на крыше замка и со спины соскочила девушка — королева Лия, она поддерживала принца Ксева, которому требовалась помощь. Его сняли несколько мужчин со спины брата-дракона и отнесли покои. А между тем, там, где пролетел дракон Дэриан, по дороге, которую он только что обогнул, тянулся словно невидимый шлейф жизни. Трава, еще вчера побуревшая и примятая, выпрямлялась и зеленела. На голых ветвях деревьев набухали почки. Воздух, прежде спертый и тяжелый, запах дождем и сырой землей, настоящей, сырой землей.

Все вокруг оживало. Сомнений не было.

Но те, кто смотрел внимательнее, видели и другое. Король Дэриан после превращения в человеческий облик совсем осунулся, лицо его было пепельным от усталости, а взгляд отсутствовал, уткнувшийся в одну точку, туда, куда унесли Ксева только что. Королева Лия шла рядом с носилками Ксева, не отрывая от него глаз, и время от времени поправляла одеяло дрожащей рукой. А самого принца, вечного нарушителя спокойствия, источника шума и смеха, не было видно совсем. Только видно, что под покрывалось лежит человек, но скорее больше он походил на настоящий труп.

Торжественные крики «Да здравствуют!» затихли, сменившись почти виноватым молчанием. Люди расступались, пропуская их к главному входу, и в их глазах читался уже не только восторг, но и трепет, и вопрос.

Победа была куплена дорого. И все это понимали.

Ксева перенесли в его покои — в его собственные, вечно неубранные, пахнущие дымом, странными травами и свободой апартаменты. Придворные лекари только разводили руками. Тело цело, дыхание есть, сердце бьется. Но сознания нет. Магии — той самой, блестящей, хаотичной — тоже нет. Как будто внутри погасли все огни.

И началось дежурство.

Дни слились в одно однотонное полотно. Дэриан и Лия вели себя так, будто перенесли тронную комнату в эти покои. Король принимал доклады, подписывал указы, сидя в кресле у камина, не отходя дальше чем на три шага от кровати брата. Королева читала вслух сводки о том, как по всему королевству оживали родники, зеленели поля, а маги сообщали о стабилизации линий, — и её голос, тихий и спокойный, был единственным звуком, кроме потрескивания поленьев и тихого дыхания Ксева.

По вечерам, когда все дела были распутаны, наступало время разговоров. Вернее, сначала все начиналось с молчания. Они сидели вместе, каждый на своем посту, и смотрели на того, кто всегда нарушал тишину и теперь хранил её пуще любого жреца.

— Помнишь, — как-то тихо начала Лия, глядя, как пламя отражается в хрустальном кубке с водой у изголовья, — как он вылез из камина в саже, когда мы спорили о геральдике? С букетом. Весь черный, а цветы… уже не белые.

Дэриан, сидевший, подперев голову рукой, негромко рассмеялся. Звук был больше похож на сдавленный вздох.

— Помню. Я тогда подумал, что братец окончательно спятил. И что, наверное, так и есть. — Он помолчал. — Ксев всегда знал, как вывести меня из себя. Казалось, в этом был его главный талант.

— Не главный, — поправила Лия. — Его главный талант был… заставлять видеть всё иначе. Даже тебя. Особенно тебя.

Дэриан не стал спорить. Он смотрел на бледное, непривычно спокойное лицо брата.

— Когда мы были детьми, — сказал Дэриан вдруг, и голос его звучал непривычно глухо, будто слова приходилось вытаскивать себя из-под векового льда, — он боялся грозы. Настоящий дракон, иллюзионист, а туда же — дрожал от каждого раската. Прятался. Обычно… ко мне. Забирался ко мне в кровать и притворялся спящим. А я делал вид, что не замечаю.

Лия замерла, боясь спугнуть эту хрупкую исповедь мужа.

— Я думал тогда: слабак. Надоедливый, ненужный слабак. Чёртов бастард. А теперь… — он провёл рукой по лицу, — теперь я думаю, что это, наверное, было единственное время, когда он позволял себе быть слабым. Потому что больше — не перед кем. И я… я оттолкнул его даже тогда. Просто лежал и ждал, когда он уйдёт.

В комнате было тихо. Даже огонь в камине горел как-то приглушенно, почти почтительно.

— Ксев не держал на тебя зла, — тихо сказала Лия. — Никогда.

— Я знаю, милая, — ответил Дэриан. — Это всегда злило меня еще больше. Потому что если бы он злился, ненавидел… это было бы честно. А он просто… продолжал. Шутил. Дразнил. Как будто пытался достучаться до того мальчика в кровати, который притворялся спящим. Но тот мальчик… он так и не открыл глаза для своего брата.

Он встал, подошел к кровати, поправил одеяло. Движение было не королевским, не властным. Простым. Таким по-человечески теплым.

— Проснись уже, брат, — прошептал Дэриан так тихо, что Лия еле расслышала. И в этом слове «брат» не было ни формальности, ни привычной сдержанности. Была только горечь, усталость и та самая признательность, в которой Дэриан никогда не сознавался. — Надоело тут без тебя. Слишком тихо. Даже Лия… она стала какой-то слишком серьезной. Без твоих дурацких шуток её сарказм теряет остроту. И… за столом место пустует. Оно не должно пустовать.

Это было больше, чем слова. Приглашение обратно в тот хрупкий, только что рожденный союз, который он сам так долго и упрямо отвергал.

Лия встала и подошла к ним, положила руку на плечо Дэриану, другую — на холодную руку Ксева.

Три голоса. Один умолк. Двое других теперь звучали за него. И ждали. Потому что победа над разломом была лишь половиной дела. Настоящая победа — та, что тихо зрела в этой комнате, в этих разговорах, в этом слове «брат», произнесенным наконец по-настоящему, — была еще впереди. И они не сдадутся. Потому что втроём они спели песню, которая спасла их мир. А значит, вдвоем они найдут способ разбудить третьего. Пусть даже на это уйдет вся оставшаяся тишина.