Глава 45. Письма Ксева

Лия стояла у окна в своих покоях, глядя, как над восточными башнями встает солнце, окрашивая небо в нежные оттенки розового и золотого. Её платье, простое и удобное, с широкими складками, скрывающими округлившийся живот, лежало на кресле. Без корсетов, без многослойных юбок — она настояла. "Если я буду задыхаться в этом всем, то упаду в обморок прямо на троне, и это будет не самый лучшее прощание с твоим отцом", — заявила она в ответ на возражения портних. Дэриан, к её удивлению, поддержал.

— Пусть будет так, как хочет королева, — сказал он тогда, и в его глазах мелькнуло теплое и нежное чувство. — Ты и так достаточно натерпелась от этих дурацких одеяний и правил этикета.

Король Орлан, старый, уставший от трона и интриг, призвал их троих — Дэриана, Лию и Ксева — в свои личные покои. Не для совета, не для наставлений. Для прощания.

Он сидел в кресле у камина, но не грелся — в комнате было тепло. Просто смотрел на огонь, и в его глазах отражались не только языки пламени, но и вся прожитая жизнь.

— Я слишком долго правил, — сказал он, не оборачиваясь. — Слишком долго пытался удержать то, что должно течь, как вода. Слишком долго боялся перемен. А они пришли сами. И знаете что? — он наконец повернулся к ним. — Это оказалось не страшно.

Он поднялся. Дэриан шагнул к нему, но старый король остановил его жестом.

— Не надо, сын. Я не умираю. Я просто… ухожу. Туда, где дракону всегда было лучше всего. В горы. В небо.

Он посмотрел на Лию, и его взгляд, обычно суровый и отстраненный, вдруг потеплел.

— Ты, девочка из другого мира, принесла сюда то, чего нам всем не хватало. Жизнь. Настоящую, живую, с ее слезами и смехом. Береги её, — он кивнул на живот Лии. — И себя.

Потом перевёл взгляд на Ксева. Долго, внимательно смотрел на седые волосы, на изменившееся, повзрослевшее лицо.

— А ты… ты стал тем, кем я и мечтать не мог. Не шутом, не запасным. Тем, кто видит суть. Горжусь тобой, сын. Хоть и поздно говорю.

Ксев, впервые на памяти Лии, не нашелся, что ответить. Только кивнул, сжав челюсти, чтобы не выдать дрожи.

А потом король вышел на балкон. Тот самый, с которого когда-то провозглашали указы и приветствовали послов. Он скинул тяжелый плащ, оставшись в простой одежде, и шагнул к краю.

— Не провожайте, — бросил он через плечо. — Это не прощание. Я всегда буду там, — он указал на небо. — Просто в другом обличье.

И он прыгнул.

Но не разбился. В воздухе его тело изменилось, вытянулось, покрылось чешуей. Черной, как ночное небо перед грозой, с серебряными прожилками старых шрамов. Огромный дракон, величественный и древний, расправил крылья и взмыл вверх, делая круг над замком.

Он пролетел так низко над башнями, что Лия почувствовала ветер от его крыльев, услышала низкий, вибрирующий гул, похожий на прощальную песню. А потом дракон набрал высоту и устремился на север, к далеким горам, где, по легендам, селились самые старые, самые мудрые из их рода.

Они смотрели ему вслед, пока черная точка не исчезла в облаках.

— Ну вот, папа улетел, — тихо сказал Ксев, и в его голосе слышалось что-то новое. — Мы осиротели. Но, кажется, по-хорошему.

Дэриан ничего не сказал. Только взял Лию за руку и крепко сжал.

***

Год пролетел как один долгий, наполненный событиями день, в котором уместилось всё: первые шаги королевства по новым законам, первые споры в совете, которые теперь заканчивались не холодной войной, а горячим примирением в покоях, первые урожаи на обновлённых землях, первые фестивали, на которых Лия пела уже не для двоих, а для тысяч.

И, конечно, Аэлин.

Маленькая принцесса появилась на свет в разгар весны, когда яблони в королевском саду стояли в бело-розовом цвету, а воздух был таким густым и сладким, что его хотелось пить ложкой. Роды были долгими и трудными, Дэриан, кажется, поседел ещё на пару прядей, которые Лия потом нежно высмеивала, но в итоге всё закончилось хорошо. Очень хорошо.

Аэлин оказалась крепышкой с первой секунды. Темный пушок на головке, который вскоре сменился светлыми, как у отца, завитками, и глаза — не серые, не голубые, а такие, что меняли цвет в зависимости от света: то холодные, как у Дэриана, то вдруг теплые, с искорками, как у Ксева в прежние времена. Лия подозревала, что эта маленькая девочка будет той ещё штучкой.

Но главное чудо открылось на третьем месяце.

Лия сидела в кресле у камина, кормила Аэлин, напевая какую-то старую колыбельную из своего мира. Дэриан разбирал бумаги за столом, время от времени поднимая глаза, чтобы проверить, всё ли в порядке. В комнате было тихо, уютно, пахло молоком и сушеной лавандой.

И вдруг Аэлин оторвалась от груди, посмотрела на мать своими странными, мерцающими глазами и… засмеялась.

Не просто младенческим гуканьем, а настоящим, заливистым смехом. И вместе с этим смехом из ниоткуда вырвались искорки — серебристые, легкие, они закружились в воздухе, как снежинки в солнечном луче, и мягко осели на плечи Лии, на стол Дэриана, на страницы отчетов.

Дэриан замер с пером в руке. Лия замерла тоже, боясь дышать.

— Ты это видел? — прошептала она.

— Да, — выдохнул Дэриан. Он медленно поднялся, подошел, опустился на колени перед креслом, глядя на дочь с таким выражением, будто перед ним сидело само чудо. — Она… она унаследовала твою магию. Эмоции. Смех.

— И твою, — добавила Лия, указывая на искорки. — Серебро. Оно же от тебя.

Аэлин, довольная произведенным эффектом, снова засмеялась, и комнату опять наполнили искры. Одна из них попала Дэриану прямо в нос, заставив его чихнуть. От неожиданности он рассмеялся от души.

И в этот момент Лия поняла: всё будет хорошо. Не идеально, не гладко, но хорошо. Потому что этот смех, эти искры, эта маленькая семья — они были тем, ради чего стоило пройти через все испытания.

***

Письма от Ксева приходили нерегулярно, но каждый раз их появление становилось маленьким праздником. Они пахли дорогой, дымом костров и чем-то неуловимо западным — то ли морем, то ли луговыми травами.

Первое письмо пришло через три месяца после его отъезда. Короткое, сбивчивое, но в каждой строчке чувствовалась та новая, спокойная ясность, которая теперь была его характерной чертой.

«Дорогие мои катастрофические родственники!

Я жив, здоров и, кажется, наконец-то нашел занятие по душе. Помните тех ведьм на Западе, с которыми я должен был разобраться? Так вот, мы не разобрались. Мы… договорились. Оказалось, что их ковен — не сборище злобных старух, а последние хранители старых знаний о магии земли. Просто знания эти были слишком опасны, чтобы делиться ими со всеми подряд. Теперь я их главный собеседник и, кажется, главный инквизитор по особым поручениям. Звучит пафосно, но на деле я просто езжу по западным землям, разбираюсь в магических спорах и пытаюсь понять, как работает мое новое зрение.

Прилагаю для Аэлин первый сувенир — амулет из ведьминого серебра. Он не магический, просто красивый. Пусть висит над колыбелькой, отпугивает плохие сны. Говорят, ведьмы вешают такие для новорожденных. Я подумал, нашей малышке пригодится.

Обнимаю. Ксев.

P.S. Если она будет слишком громко смеяться и от этого разлетаются искры — не пугайтесь. Это нормально».

Амулет оказался тонкой, искусно выкованной пластинкой с изображением спящего дракончика, свёрнутого клубочком. Лия повесила его над кроваткой, и Аэлин, заметив новую блестяшку, уставилась на неё с таким серьёзным видом, будто решала судьбу королевства.

Второе письмо пришло ещё через пару месяцев.

«Лия, Дэриан!

Я сейчас в таком месте, где горы пахнут медом, а реки текут… разноцветные. Серьезно. Одна река голубая, как небо, другая — зеленая, как молодая трава. Местные говорят, это из-за особых водорослей. Я подозреваю, что дело в магии, которая здесь до сих пор бурлит, как молодое вино. Но спорить не буду — красиво.

Мое новое зрение… оно странное. Иногда я смотрю на человека и вижу не его лицо, а его правду. Это пугает людей. Приходится учиться не смотреть слишком пристально. Зато когда смотришь на закат или на горы — видишь их такими, какие они есть на самом деле. Без прикрас, без иллюзий. И это… это прекрасно.

Посылаю Аэлин камешек со дна голубой реки. Он гладкий, как шелк, и если приложить к уху, слышен шум воды. Пусть знает, что мир большой и в нем есть много чудес.

Скучаю. Ксев».

Камешек и правда оказался необычным — темно-синий, с серебристыми прожилками, он переливался на свету, как драгоценность. Аэлин, когда чуть подросла и научилась хватать, тут же попыталась засунуть его в рот, и Лии пришлось проявить чудеса ловкости, чтобы спасти сувенир.

Третье письмо пришло под зиму.

«Ну что, герои-родители?

Как там моя племянница? Растет? Уже, наверное, вовсю командует вами обоими. Представляю эту картину: Дэриан с вечным лицом айсберга выполняет приказы существа, которое еще и говорить не умеет, а Лия хохочет и записывает все в дневник. Если у вас нет дневника — заведите. Это будет лучшая книга.

Я задержался на Западе дольше, чем планировал. Тут открылось кое-что интересное: старые рудники, где добывали не металл, а… ну, назовем это "застывшими снами". Кристаллы, в которых сохранились эманации древних. Представляете? Я могу приложить такой кристалл к виску и увидеть, что чувствовал человек тысячу лет назад. Это не всегда приятно, но безумно интересно. Изучаю. Пишу трактат. Кто бы мог подумать, что из меня выйдет ученый?

Для Аэлин — кристалл с самым красивым сном, который я нашел. Он безопасен, просто светится в темноте. Пусть заменяет ночник.

Целую. Ксев».

Кристалл и правда светился мягким, теплым светом, в котором танцевали золотистые тени. Аэлин могла смотреть на него часами, и Лия подозревала, что девочка видит там что-то, недоступное взрослым.

Четвертое письмо пришло весной, когда Аэлин уже сидела и вовсю пыталась ползать.

«Дорогие мои!

Я, кажется, нашел покой. Когда перестаешь искать себя и просто… живешь. Моя магия Понимания теперь не пугает, а помогает. Я могу видеть, где в людях зло, а где нет. Не всегда, конечно. Но иногда.

Скоро буду в ваших краях. Не насовсем, а так, проведать. Хочу увидеть, как растет это чудо, и убедиться, что вы без меня окончательно не одичали в своем королевском величии.

Для Аэлин — свистулька. Простая, глиняная. Но если дунуть в неё с правильным настроением, она играет ту мелодию, что у тебя в сердце. Пусть учится понимать себя.

Ждите. Ваш Ксев».

Свистулька оказалась самой обычной на вид — невзрачный серый комочек глины. Но когда Лия, улыбнувшись, дунула в неё, та заиграла колыбельную, которую она напевала дочери. Дэриан, попробовав, извлек из неё суровый марш. А Аэлин, когда ей дали, просто дунула, и свистулька рассмеялась — точно так же, как смеялась сама девочка, рассыпая вокруг серебристые искры.

Лия сидела на полу в детской, разглядывая разложенные перед ней сокровища — амулет, камешек, кристалл, свистульку. Аэлин возилась рядом, пытаясь ухватить сразу всё, и её смех то и дело взрывался искрами.

Дэриан зашел с бумагами в руках, замер на пороге, глядя на эту картину. И в его глазах, обычно строгих и сосредоточенных, появилось то самое выражение, которое Лия ловила всё чаще — удивление перед собственным счастьем.

— Он скоро приедет, — сказала она, помахав письмом.

— Знаю, — кивнул Дэриан. — Приготовлю ему комнату. Не ту, где он жил раньше. Другую. С видом на сад. Пусть знает, что здесь его ждут.

Аэлин, услышав голос отца, повернулась к нему и требовательно протянула ручки. Дэриан вздохнул, отложил бумаги и подошел, подхватывая дочь на руки. Она тут же вцепилась ему в нос, довольно засмеявшись, и комната наполнилась серебристыми искрами, которые теперь уже не пугали, а радовали.

— Ты понимаешь, что она будет крутить нами обоими да ещё и как захочет? — усмехнулась Лия.

— Уже крутит, любимая, — ответил Дэриан, осторожно освобождая нос от цепких пальчиков. — И знаешь… я не против. Вы мои девочки!

За окном цвели яблони, пахло весной, и где-то далеко, на Западных границах, принц-дракон в дорожном плаще собирался в путь, чтобы снова стать частью их маленького, странного, но такого родного мира.

Письма с Запада будут приходить и дальше. Сувениры — копиться. Аэлин — расти, смеяться и рассыпать искры. А они — ждать, скучать и радоваться каждому новому слову, написанному знакомым, чуть небрежным почерком.

Потому что семья — это не только те, кто рядом каждый день. Это ещё и те, кто уехал, но всегда возвращается. И чье место за столом никогда не будет пустовать. Даже когда это место — где-то далеко, у разноцветных рек и гор, пахнущих медом.