Часть 10. Хозяйка Манша

Город Харрой! Наверняка Турей не получала инструкций насчет того, что айе Катерине не надо рассказывать про города этой страны и прочую географию. Так что расскажет, конечно. Много ли вообще городов в Веллекалене? Тут ведь не только горы есть, а и что-то ещё? Турей упоминала, что Манш ожидает какое-то несчастье, поэтому жителей будут переселять на равнину и они этому не рады, и отчего-то надеялась, что Данир на это повлияет. Катя, кажется, плохо слушала и не поняла сути — что именно случится? Но получается, что в Веллекалене есть и равнины, а не только горы. Айя Лидия обещала, что Катя сначала окажется в столице королевства, а потом отправится в Харрой. Королевство — это и есть Велликален? Одни вопросы.

Турей задерживалась. Данир — тот снова исчез перед рассветом. И как же он умудрялся? Катя старалась не пропустить его уход хотя бы в этот раз, переплелась с ним в объятиях, чтобы невольно разбудил, сбегая. И — нет, она опять сладко проспала, ничего не заметив. Теперь до вечера. Он заявил той неприятной даме: «Нам с женой хочется ещё немного побыть вдвоём». И вот это называется — побыть вдвоём? Смешно.

С другой стороны, быть одной или с Турей, или одной в его замке среди посторонних людей, которые к ней непонятно как относятся — что лучше? Наверное, скоро придется выяснить и это.

Катя позавтракала сыром и приготовленным вчера хлебом — отломила себе горбушку. Запила чуть тёплой водой из чайника — не хотелось возиться с печью, кипятить воду для чая. В хижине делать пока было нечего, а снаружи — там хотя бы яркий солнечный день.

Башмаки, сшитые вчера Михом, удивительно ловко садились на ногу, радовали удобством и мягкостью. А если ещё и заговорённые…

Костюм, который Катя надевала ночью — короткая куртка из мягкой шерсти и юбка, такая широкая, что даже удобно было сидеть на лошади, — был здесь, аккуратно разложенный на сундуке. Только теперь она его рассмотрела, ради этого вынесла из хижины наружу. На спине куртки красовалась искусная яркая вышивка, незамеченная накануне — волк с оскаленной пастью, такой же, как на чаше. На полочках спереди тоже была вышивка, уже в тон ткани — две птицы с распахнутыми крыльями. И пуговицы красивые, тоже с птицами, у каждой глазки из камушков разного цвета — каждая пуговица была похожа ювелирное изделие, возможно, им и являлась. Рукава длинные, до костяшек, и Данир вчера велел их не подворачивать. Почему?

Ответ пришёл в голову сам: потому что он представляет её женой, а браслета на руке нет. Браслета, символа безусловной полноценности брачного союза? Наверное, так. Что явиться в замок Манш, Кате нужен браслет. Ох, а нужен ли ей Манш? Много людей, много проблем, одна недовольная «проблема» пыталась вчера то и дела уязвить её и Данира по очереди. Почему бы им просто не перекантоваться два месяца в этой хижине?! Или только ей, а он пускай то тут, то там. Струсила, да, Катя Иволгина?

Да, именно так. Струсила.

Она отнесла богатый костюм в хижину, опять разложила на сундуке. Ей это точно не нужно, чтобы прогуляться по окрестному лесу. Это что-то такое, представительское.

А не надо трусить.

Ведь есть ещё где-то город Харрой, и там живёт жрица, на которую надеялась айя Лидия. А Катя айю Лидию толком не выслушала, не поверила, записала в сумасшедшие. А ведь не первый день её знала! Доверяла ей. И та ей очень нравилась! А когда понадобилось хотя бы попробовать поверить… Может, тогда получилось бы что-то сделать. Ведь ничего невозможного старая дама не просила. Отправиться в этот мир — оказалось очень просто. Путешествовать, договариваться, узнать, что требуется, да ещё с помощниками, с деньгами! И тогда была жива сама айя Лидия! Её уважали. Ей в лицо никто ничего плохого не посмел бы сказать, даже не смотрели косо! И та «проблема» из Манша не стала бы бурчать и фыркать, если бы за Катей была айя Лидия — почему-то Катя подумала об этом и ни капли не усомнилась.

А теперь?..

А вот поглядим, что теперь.

Она решилась и надела свои «иномирские» джинсы, рубашки из принесенных Турей — верхняя получилась как раз до середины бедра, и короткое пальто-кафтан. Волосы заплела в простую косу. Ну и что, что джинсы, кто её увидит? Зато удобно. Вид получился такой, что можно и в город выйти, в свой, родной, не здешний. Помады бы на губы, глаза подкрасить и духов каплю…

Юлана передала косметику. Или, правильнее — дала с собой? Но даже трогать её не хотелось. Да и не очень надо! Она не в город идет, а в лес гулять!

Едва ступила на тропинку, ведущую из хижины, как из кустов появилась волчица — вышла, принюхалась, мотнула головой и строго посмотрела на Катю.

— Пойдём гулять, а? — предложила та. — Ведь нам можно гулять, поблизости хотя бы? Мы ведь свободные с тобой… волчицы, да?

Это Катя хохмила, конечно.

Будь тут вместо волчицы Турей — та закричала бы, что гулять нельзя, а то как бы чего не вышло! Но волчица возражать не стала, просто фыркнула и двинулась следом. Метров пятьдесят спустя к ним пристроились ещё несколько волков. Тропинка свернула, приглашая вниз, к реке — так там Катя уже была вчера. Поэтому она пошла вперед — тоже была тропка, но совсем узкая, можно и не заметить.

Катя шла, то и дело оглядываясь на своих мохнатых спутников, они неотступно следовали за ней — волчица почти след-в-след, два других волка, крупнее — по обеим сторонам тропы, и ещё один замыкал шествие. Кате показалось, что вся её зубастая свита слушается волчицу, которая появилась первой — ту, подругу Хорта-сторожа. Это её волчата, её стая?

Тропинка спускалась не круто — и хорошо, подниматься тоже будет не тяжело. И Катя не стазу поняла, что, хотя она честно собиралась погулять поблизости, отошла уже довольно далеко — под уклон идти было легко, играючи. А тропинка закончилась, появился просвет между деревьями…

Дорога. Не широкая, но две легковушки разъехались бы. А дальше — крутой склон. И что же за дорога? Ещё бы тут указатель стоял!

Указатель стоял, Катя обнаружила его, пройдя по дороге какую-то пару десятков шагов. Столб с деревянной доской, на которой красной краской было написано «Мирравир», и стрелка внизу, аккуратно так нарисованная. Писать тут же, какое расстояние до этого Мирравира, здешний народ ещё не догадался. Единица расстояния тут… ах, что же? Катя это забыла. Примерно полтора километра, ещё подумалось когда-то, что практически миля. Древнеримская миля, тысяча четыреста с чем-то там метров — тысяча двойных шагов воина в полном вооружении. Может, и тут это понятие появилось примерно так же? Запросто, если тут такие же люди, как в Древнем Риме и всюду — такого же роста, веса и прочих антропологических параметров.

Катя размышляла, разглядывая доску-указатель, и не обратила внимание, что волки отчего-то отстали и она на дороге одна.

— Эй, ты кто, чучело? — проорали неподалёку.

Катя чуть не подскочила от неожиданности. И увидела троих мальчишек. Хотя не то чтобы мальчишек, скорее парней лет шестнадцати-восемнадцати, они были одеты примерно так, как большинство мужчин, виденных на вчерашнем судилище — штаны, рубахи, куртки, короткие мягкие сапоги. Прически вот у них были не волчьи, как про себя окрестила этот стиль Катя — когда длинные волосы и между ними несколько кос, а что-то вроде стрижки «под горшок». И у каждого в руках была палка, а у одного — корзина на веревке, с такими обычно приходила Турей.

— Ты парень или девка? — продолжал надрываться самый высокий и здоровый. — Если девка, то где юбку потеряла? — он заржал, — а если парень, кому пояс проиграл, а? А может, ты невольник беглый?

Малый был недалёкий и наглый. Ага, этот тип молодых людей — общее достояние всех миров…

Стоящий рядом парнишка дергал его за рукав и что-то негромко говорил. А третий, с корзиной, тихонечко отодвигался назад и опасливо поглядывал на Катю.

— Да погоди, — отмахивался тот, — если беглый, то нам точно пригодится. Так ты кто, чучело? — и он вдруг, сунув в рот два пальца, пронзительно свистнул.

И тут же, едва свист стих, до слуха Кати донеслось тихое жалобное мяуканье-плач. Такое жалобное, что сердце ёкнуло.

Бояться трех обнаглевших тинэйджеров, пусть даже с палками, когда за твоей спиной четыре взрослых волка? И где же они, кстати?..

Катя быстро оглянулась — волков не было. Стало не по себе. Но с парнями ведь и поговорить можно, и разойтись по-хорошему. Тем более что наглеет только один, остальные ведут себя мирно. А убегать — что там Данир говорил про легкую добычу?..

— Скажите лучше, кто вы? — крикнула она. — И вам никто не говорил, что знакомиться надо вежливо?

— Девка! — обрадовался нахал. — И без юбки!

— Ты такой умный и наблюдательный! — похвалила Катя. — А что это у вас в корзине? Кто плачет? Покажи?..

И тут Катя увидела ещё людей — из-за поворота показались несколько мужчин и женщина. Эти, увидев её, подходили осторожно, с опаской. Не тинейджеры и не глупые.

— Ты кто такой, парень? — спросил старший мужчина. — Куда путь держишь? Здесь, конечно, дорога, место свободное, однако кому и когда мешала осторожность? Если к тебя путевого амулета нет, то и с нами тебе не по пути, иди прочь и не оглядывайся.

— Да девка это! — сообщил парень, но мужчина шагнул вперед и отпихнул его к себе за спину. — Может, рабыня беглая? Погляди на неё, дядька! И с какого пугала штаны сняла?

— Мне с вами точно не по пути… — начала Катя.

И больше ничего сказать не успела, потому что её собеседники вдруг начали переглядываться и пятиться. И она увидела, что теперь окружена волками, и их куда больше четырёх. Их не менее двух десятков.

Она улыбнулась волкам. Ну наконец-то! И непроизвольно подняла руку, провела по волосам, бриллиант ярко сверкнул, и теперь некоторые, кто заметил, не отводили взгляда с её кольца.

— Хозяйка, светлая айя, — мужчина низко ей поклонился, и остальные тоже. — Светлая айя, прости, мы ничего не сделали, мы просто ехали по дороге. Мы не нарушали договор. Мы ездим тут каждый год, мы честные купцы и всегда уважаем законы дороги!

— Кто у вас в корзине? — осмелела Катя. — Я слышала плач. Кто там?

Вот теперь мужчина изменился в лице, схватил корзину, попутно отвесив парню подзатыльник, заглянул и побледнел ещё больше.

— Прости, светлая айя, прости… — он подошел, мелко семеня, и поставил корзину у ног Кати, и тут же сдернул с пояса кошель и бросил рядом с корзиной.

В корзине лежал котёнок. Крупный, размером скорее со взрослую кошку, но по пропорциям тела — именно котёнок. Полосатый, рыже-бурый с переходом в серый. Выше правой передней лапы на теле котёнка была заметная ранка, кровь уже запеклась.

— Прости, айя! — мужик аж трясся, теперь с ужасом поглядывая на волков.

— Что случилось с котёнком? Как он поранился?

Никакого ответа, только невразумительное блеяние.

— Уходите, — сердито велела Катя, поднимая корзину. — Чтобы я вас не видела больше.

Два раза повторять не пришлось, честные купцы удалились более чем поспешно. Но женщина вернулась, упала на колени и протянула на ладонях поспешно снятое ожерелье из розовых и синих камней, среди которых были и несколько металлических бусин.

— Прости нас, светлая айя! — истово попросила она, — и позволь нам и дальше ездить по этой дороге!

Вот так здрасьте[N1]! Всё серьезно, оказывается…

— Можете ездить, — кивнула Катя. — Надеюсь, вы поняли свои ошибки и больше их не повторите!

Даже забавно играть во владычицу морскую, если тебя вдруг все забоялись и за твоей спиной целая волчья стая.

— Никогда, светлая айя! — заверила женщина и бегом бросилась догонять остальных.

— И что это всё-таки было? — спросила Катя у котёнка, который, кстати, перестал скулить, лежал тихо, зажмурившись.

Ожерелье, кошель и зверь в корзине, и странное ощущение, что она ограбила кого-то на большой дороге. И при этом Катя не сомневалась, что попроси она больше — ей бы это радостно отдали. Кажется, дело было не в страхе, который вызывали волки, а в том, что честные купцы нарушили какие-то местные правила и теперь откупались.

Она опять осмотрела котёнка, обнаружила, во-первых, тонкую цепочку на его шейке, во-вторых, ещё одну ранку на спинке, маленькую, но более глубокую, чем первая — как будто ткнули острым.

Цепочка — значит, не дикий зверь. А ранка ещё немного кровоточила, и её, наверное, следовало бы зашить. Но вряд ли это обязательно. То есть, обработать — и заживёт. Всё равно ветеринара поблизости нет, а сама Катя шить не рискнёт.

— Что же с тобой случилось, а, малыш? Ага, ты девочка. Очаровательная, — она осторожно погладила пушистую шкурку. — Что же ты за зверь? Вроде просто кот, точнее кошечка, большая только, и такую расцветку я впервые вижу. Хотя это нормально, я не так много в жизни и видела. Ладно, двигаем домой. Там молоко, и, может быть, зелёнка найдётся.

Она не помнила, была ли в собранном Юланой «приданом» зелёнка, но понадеялась, что была. Помечтала, скорее.

— Турей подскажет. Каждая женщина знает, чем раны обработать, да, рыжая? А ты что думаешь, подруга? — она перевела взгляд на волчицу.

А волчице, кажется, было что сказать. Она смотрела на Катю и её находку этак недовольно, раздражённо, но не рычала и агрессии не проявляла, словно говорила своим видом: ладно уж, раз тебе так хочется, то конечно, но фу, глупостями занимаешься!

— Не любишь кошек, понимаю, — кивнула Катя. — Ладно тебе. Это же ребёнок, малышка. Ничего тебе не сделала. Всё, двигаем домой, нечего время терять!

Ага, домой — это в логово волка. Самое место для котят.

Собаки не любят кошек. Волки — те же собаки, во всяком случае их родственники, и тоже не любят кошек. Данир — волк и не любит кошек. Но не разозлится же он из-за маленького и раненого котёнка? Да быть не может. Не стал бы он обижать маленьких.

Идти теперь пришлось вверх, хоть и не слишком крутой был подъем, но Катя порядком выдохлась. Котёнок периодически принимался скулить, тихонько и очень жалобно. Сначала Катя пыталась его гладить и утешать, потом решила, что лучше скорее добраться до хижины, заглядывала в корзину и говорила какую-нибудь ласковую чушь, больше подбадривая этим себя.

Может, и дело-то все в том, что зверёк голодный? Молоко решит проблему, а царапины для кошек — ерунда, у них ведь девять жизней…

Турей при виде Кати всплеснула руками.

— Где вас носило, айя Катерина? С ума меня сведёте! А на кого вы похожи, Великая Мать?!

Разглядела волков, которые постепенно появлялись из кустов — всю стаю, замолчала и всплеснула руками.

— Поможешь? — Катя поставила перед ней корзину. — Я пойду поищу зеленку.

Турей заглянула в корзину и так и села… на чурбак у порога.

— Откуда это, айя Катерина?!

Катя уже наливала и подогревала молоко, благо печка топилась — Турей даром времени не теряла. Положила звереныша на порог и сунула блюдечко ему под нос. Тот стал жадно лакать. Вот и хорошо.

— Я отобрала его у купцов и вдобавок их ограбила и напугала…

— Что? Каких ещё купцов?! — изумилась Турей.

— Точнее, это не он это она. Кошечка. Или скажи, это что за зверь?

— Да кошка и есть. Горная кошка. Кумат.

— Что ты сказала? — не расслышала Катя, она рылась в узелке с косметикой Юланы в поисках чего-нибудь для обработки ран.

О, неужели! В руку попал маленький флакончик размером почти с помаду. Заживляющий порошок с антибиотиком! Подойдёт.

— Я сказала, айя Катерина, что это кумат. Горный котёнок, трехмесячный вроде бы, — Турей уже перестала изумляться и осматривала зверька, который успел вылакать молоко. — Ой, а это что же? — она подцепила пальцем цепочку с подвеской. — Ой, айя. Не нравится мне это. Вы чего это? — она с интересом наблюдала, как Катя присела на порожек, взяла котенка на колени и густо присыпала ранки порошком.

— Лекарство, хорошее. С моей родины. Видела украшение, да? Значит, домашний кот? Эти… куматы ведь не только дикие бывают? Может, хозяева её ищут? — Катя вернула кошечку в корзину.

— Домашний… кто знает? Они-то куматы, да, горные коты. Но когда они простые, не двуликие, то их просто котами зовут, чтобы не путать. Куматами — двуликих, скорее бывших двуликих, которые теперь больше в человечьем лике. Двуликих котов, говорят, много меньше осталось, чем двуликих волков. И вообще в Веллекатене котов в дома не приваживают, в других местах разве что. А ну-ка я амулетом посмотрю, лекарским, а то что-то мне странно это.

Женщина вытащила из-за воротника шнурок, на котором болталось несколько подвесок, сняла одну и принялась медленно водить над котёнком.

— Амулет для другого, конечно, но клеймо им найти можно, — пояснила она. — Под шестью ведь не сразу заметишь клеймо, можно и пропустить. Но что-то не находится, — она ещё поводила амулетом. — Да, нет клейма. Вот и хорошо. Камень с души. Просто котёнок. Отлежится, отъестся, лучше я его в деревню заберу, а то зачем он тут вам? Ох, айя Катерина, — она махнула рукой и засмеялась. — Вот на что хотите поспорю, придет айт Данир и скажет: да что же это такое, все три дня от котов покоя нет!

А Катя подумала — клеймо Данир искал на теле Гетальды, девушки из расщелины. Не нашёл. Речь о таком же клейме?

— Клеймо… двуличности?

Турей кивнула.

— И что же. Их ставят маленьким детям?

— Конечно. Маленьким и ставят.

— И не больно?.. — у Кати на слово «клеймо» была стойкая ассоциация: жаровня с углями и железные щипцы.

— Больно, — согласилась Турей. — Но взрослые боль забирают, так что ребенку не больно. Чаще отец, но может и мать, и взрослые братья и сестры, и дед с бабкой. Чтобы ребёнка мучить, такого не позволяется, конечно.

— Его… выжигают? — не могла поверить Катя.

— Магией.

— А волкам?

— Волкам — нет. Король приказал клеймить только куматов.

— Король… Веллекалена?

— Король Санданы, айя, его величество Дайред. В Веллекатене — князь. Его милость князь Румир Саверин, родной дядя вашего мужа.

— Ну да, понятно, — Катя прислонилась плечом к дверному косяку. — Ты говорила. Это я плохо слушала. Вот что, Турей, объясни-ка мне, что это все было… — и она поведала все подробности своей прогулки.

Турей слушала, только головой качала и иногда всплёскивала руками.

— Ах, айя, откуда же вы взялись такая неразумная? — сказала она, когда Катя закончила. — Совсем ничего не знаете. Разве так бывает? До дороги добрались. Это далеко! Зачем было уходить так далеко, раз ничего не смыслите в здешних делах?

— С чего бы мне смыслить? — бросила Катя в сердцах. — Сижу тут в лесу, и третий день всего лишь. То, что вы с Даниром мне рассказываете, как сказку слушаю, а то, что вижу — просто бред! Не думала никогда, что такое наяву бывает!

— Издалека вы, видно. Как с луны сюда свалились.

— Почти так и есть, только порталом!

— Айт велел мне всё вам рассказывать и на вопросы отвечать, что ни спросите.

— Вот и рассказывала бы. А ты голову морочишь, загадки загадываешь и капусту под лавкой прячешь — догадайся, мол, сама! Да я в жизни бы не догадалась! Прости, Турей, — спохватилась Катя, поняв, хватила лишку. — Прости, пожалуйста. Не знаю, что бы я без тебя делала. Боюсь, натворю что-нибудь, ведь на самом деле не знаю ничего!

— Поняла я, айя, — вздохнула насупившаяся было женщина. — Только не думала, что вы настолько другая, словно и правда с луны. Простите меня, глупую. Вы спрашивайте! С айтом вам, должно быть, по ночам и говорить некогда? — и она хитро улыбнулась.

— Можно и так сказать, — признала Катя, — И я уже спросила. Почему люди на дороге так себя вели, и что всё это значит, и вообще? Почему ко мне так отнеслись?

— Почему так отнеслись? Да дрын по ним плачет, по охломонам, — вздохнула Турей. — Надеюсь, кто-то его и получит. Не поняли, парень вы или девка, или ещё что не поняли — это не повод зубоскалить, если в голове что-то кроме навоза имеется. Чаще на дороге люди хорошие встречаются. Будь вы и правда беглым невольником — могли и помочь, и подвезти, и спрятать. А могли и заставить на себя работать, или сдать в городе за плату. Люди разные. Смотря кого встретите.

— У вас есть невольники? Рабы, да? И это… законно?

— В Веллекалене — нет. В других местах есть. Дорога соединяет разные земли. И дорога, айя — это не Веллекален. Там другие законы. Вы вот вышли на дорогу, а волки за вами не пошли — им нельзя. Закон запрещает. Но что потом вся стая к вам пришла — не знаю, что и думать. Но это стая айта Данира, для них в первую очередь вы, а потом закон. Поняли они, значит, что помощь нужна. Почувствовали. Но с айта за это потом могли бы и спросить, подай купцы жалобу.

— Этого не хватало, — вздохнула Катя.

— Особенно не беспокойтесь, — махнула рукой Турей. — Купцам хуже могло бы быть. Не по праву купцы завладели котёнком! Может, поймали у дороги или купили где раньше. Может, мальчишки своевольничали. Если бы купили, и законно — амулет особый был бы. Потому и напугали вы их так. За такое расплачиваться, если по закону, опять же — и разориться можно. Хозяин земель за это караванщика в застенок может бросить от луны до луны — на месяц, значит.

— Данир то есть? — уточнила Катя. — В застенок? Невероятно…

— Да, он, кто же ещё. Без него — его наместник. Или вы, вы ведь хозяйка. Веллекален, одним словом. У нас не забалуешь…

— И за кого же меня купцы эти приняли, интересно?

— Ох. Даже гадать не хочу, — Турей развела руками и засмеялась. — Но вид у вас странный! Штаны эти… узкие такие. Не надевайте их больше, прошу. Хотя ткань хорошая, крепкая. Хотите, я вам потом шаровары для верховой езды принесу, если айт не против? Может, эти решили поначалу, что вы беглец из Зурана, оттуда часто рабы бегут. У вас и пояса нет. Мужчине не подпоясаться — позор. Рабы кожаные пояса не могут носить, они верёвками подпоясываются. А некоторым, говорят, и удавалось по дороге пройти из конца в конец, если по придорожным кустам прятаться. На дороге есть места, где люди деньги оставляют, хлеб — для тех, кому очень нужно. А есть такие, кто поймает беглеца и выгоду поимеет.

— Турей, ты сказала, что дорога не принадлежит Веллекалену, хоть и проходит по его земле?

— Так и есть. Земля Веллекалена. А дорога — нет. Нельзя путникам сойти с дороги и поохотиться, например. Трактиров много, дворов постоялых, там недорого, ночевать можно и всё купить. А свернуть с дороги в лес где попало, чтобы там ночевать, костры жечь — нельзя. Дичи настрелять, грибов, ягод набрать — нельзя. Местные выносят на дорогу, продают — покупай, всё мелочь стоит. Зато и законов Веллекалена на дороге уже нет.

— Сумасшедший дом какой-то, — пробормотала Катя, настолько нелепым ей всё это казалось. — Так не бывает. И что, никто не нарушает, не охотится?

— Всегда есть такие, кому закон не писан, — Турей кивнула на спящего котенка. — Вот его продать дорого можно. Они и хотели, наверное. Может, парни решили потихоньку от взрослых заработать. Откуда раны? Ловили так, значит — может, бросали чем-то. Считай что охотились. Будь здесь айт или наместник, они так бы это не оставили. Хотя нет, вы уже отпустили всех. Помиловали, значит.

— Ну пусть помиловала. Не страшно. Может, они осознают свои ошибки и без тюрьмы.

— Всё может быть, — Турей встала, отряхнула юбку, — Я лучше завтра пораньше приду, айя. Или Миха пришлю, пусть вас караулит. А то ещё что учудите. Айту с вами и так нескучно.

— А до сих пор что я натворила? — удивилась Катя.

— Не мне судить, конечно. Но весь Манш отчего-то шепчется, что айт Данир Саверин просил у Богини-Матери милости для приговорённых по вашей просьбе.

— И что в этом страшного? Разве это не хорошо получилось?

— Может, и хорошо. В этот раз. Но приговор был по закону. А теперь говорят, что Боги позволяют такое беззаконие в Манше, потому что самому Маншу недолго стоять под солнцем, начались его последние дни.

— Это глупости, Турей! — рассердилась Катя.

— Я все-таки скажу вам, айя Катерина, — Турей взглянула на неё необычно строго. — Вам надо знать. Если бы Мать не была милостива, если бы она сказала «нет», айту Даниру пришлось бы заплатить. А как же? Его меч, его кровь, он хозяин Манша. За суд Матери платят. И правильно. А то все, кто ни попадя, дергали бы её из-за любой глупости! Так нельзя. Зато суда не просят те, кто сомневается в своей правоте.

Как надоели недомолвки.

— Чем бы он заплатил, Турей? — Катя кашлянула, потому что у неё сел голос.

— Жизнью, конечно. Так бывает чаще всего. Или как мать решит. Она может забрать голос, зрение, ноги…

— Ты ведь не шутишь сейчас, Турей?!

— Нет, клянусь, айя. Когда шёл суд, я молилась. И не только я. Надо бы и вам, но вы, я вижу, ничего не знаете! Будьте осторожны, прошу вас, айя Катерина.

А Катя кивнула и ушла в дом, прилегла на кровать. Она и разозлилась, и испугалась. И этого сумасшедшего мира испугалась, и за Данира. Как тут жить?! Если Турей сказала правду.

А она, конечно, сказала правду.

Турей затеяла варить суп и кушу, ароматную, с травами. Возилась и всё погладывала на Катю, а потом в комнате запахло чем-то пряным и остро-винным. Турей принесла чашку:

— Выпейте, айя. Это винный чай. Вы успокоитесь, и все станет проще.

— Ты меня напоить решила? Это выход, — хмыкнула Катя.

— Нет-нет, не напоить! Просто успокоитесь. Поверьте.

— А, ладно. Давай, — она выпила предложенное питьё.

Оказалось вкусно, похоже на сладкий насыщенный грог.

— Прости меня, Турей. Я свалила на тебя все дела, а сама бездельничаю.

— А тогда зачем я здесь? — рассмеялась женщина. — Не тревожьтесь. Надо жить, а не тревожиться о жизни, айя.

— Ты философ? — усмехнулась Катя.

— Я простая женщина. Родилась здесь, и точно знаю, что нет земли лучше Манша. Хоть бы не пришлось переселяться! А вы пугаетесь, ведь у вас дома всё иначе. Так мало ли! Тут живут люди, и они счастливы. И вы могли бы.

«Не могла бы, — подумала Катя, — если мой муж собирается расстаться со мной через два месяца, потому что на нём проклятье. И может умереть оттого, что спросил что-то у Богини. Это глупость. Это дикость. Так вообще не бывает».

Так и подумалось — мой муж. Ну да, а кто ещё? Если он — не муж, то ей тут делать вообще нечего. А что он волк — уже такие мелочи.

— Ладно, Турей, — согласилась она вслух. — Ты права, люди у вас как-то живут. Плесни мне ещё немного?

Питье действительно не пьянило, но успокаивало.

Большую часть времени котёнок спал в корзине, когда ненадолго просыпался — лакал молоко и ел мясо, которое Катя выудила из супа и мелко нарезала. Он явно предпочитала Катю и жался к ней, а когда та попыталась занести его в дом, испуганно вцепился в её рубашку и истошно замяукал — и было не оторвать. А пару раз он принимался с мяуканьем тереться о Катины колени и заглядывал ей в лицо, словно что-то просил — так же, как это делают все кошки.

Чудесный зверёныш, ласковый и уютный, как плюшевая игрушка. Наигравшись, «игрушка» сама уползла в корзину спать. Катя оставила корзину снаружи, у стены. А потом…

Потом что-то случилось. Котёнок проснулся с жалобным мяуканьем. Он заметался, выгибаясь, тёрся о стенки корзины — Катя его поспешно вытащила и положила на брошенное прямо на жухлую траву одеяло. Зверёнышу явно было больно. Помаявшись немного, он обессиленно лёг и затих, иногда вздрагивая от короткой судороги. Ранки, которые уже закрылись, снова стали кровоточить.

Турей не вмешивалась, лишь смотрела и хмурилась. И волчица, которая так и не уходила и даже не пряталась, подошла и легла у самого порога. И остальные волки, Катя видела, тоже были неподалёку.

— Что с ней, Турей, ты понимаешь? — спросила Катя. — Болезнь такая? Что?

— Вряд ли болезнь. Но пусть лучше айт Данир сам решает. Уже скоро смеркается, айя. А я схожу-ка за водой, пока не стемнело… — она схватила вёдра.

— Данир разбирается в болезнях кошек? Турей! — Катя преградила ей дорогу.

— Я точно в них не разбираюсь, айя. И в делах оборотней тоже. Может, это и болезнь, а может, маленький оборотень не может совершить оборот.

— Что-о?..

— Это только догадка, сохрани нас Мать. Темнеет. Айт скоро придёт…

Когда сумерки совсем сгустились — а в горах это происходит так быстро, — Катя всё-таки переложила котёнка в корзину и внесла в дом, поставила у порога и открыла дверь, рискуя выстудить комнату. Ей пришлось почти переступить через волчицу, и вся волчья стая по-прежнему была где-то рядом.

Он пришёл совсем скоро.

— Привет, моя, — сказал так же ласково, спокойно, как обычно.

Не подошёл обнять, просто посмотрел, и тут же безошибочно нашёл взглядом корзину с котенком. Присел на корточки, разглядывая неожиданного гостя, потом положил на колено и осмотрел, повертел в пальцах круглую подвеску и взглянул на Катю.

— Турей проверяла на клеймо?

— Она сказала, что клейма нет. Тебе уже всё рассказали, да? Турей?

— Нет, волки. Я говорил, эти куматы рады не ставить клеймо, если удаётся. Моя, расскажи теперь ты, что случилось?

Её короткий рассказ он выслушал внимательно. Уточнил:

— Говоришь, раны были свежими и кровоточили?

Катя кивнула.

— Знак на амулете мне незнаком. Возможно, кумата поймали значительно раньше, где-то вдоль дороги. Просто раны уже открывались заново, когда начинался спонтанный оборот. Раны мешают, вот и не получается.

— Но ты не уверен, что это вообще… оборотень?

— До конца — нет, не уверен. По запаху не различишь. Просто ты описала яркие признаки. И судя по всему, жить ему недолго, если не доставить к их знахарям.

— Это она. Кошечка.

— Вот это мне точно без разницы. Собирайся, моя. Возьми платье для храма и хлеб. У нас с тобой, выходит, много дел на эту ночь.

— Мы поженимся сегодня ночью?!

— Да. Но сначала придётся повозиться с твоим котом.

— Данир, а зачем это нам вообще в храм? — осторожно спросила Катя. — Мы и так вместе. Благодаря кольцу айи Лидии все и так считают меня твоей женой. Я не понимаю.

— Пока доверься мне. Только так я могу дать тебе полные права. Я хочу быть уверен, что ты защищена, что бы ни случилось. Жаль, но нам уже пора перебираться в замок.

— Данир, но… — она сама не очень понимала, почему ей хотелось возражать.

Было беспокойно. Хотя… тут вообще беспокойно, даже после грога Турей.

— Я этого хочу, — с нажимом сказал Данир. — Пожалуйста, моя…

— С возвращением, айт Данир, — Турей зашла и поставила на место полные ведра. — Вы всё-таки собираетесь в храм сегодня? Доброго пути и большого счастья вам! А про котёнка что скажете? Это… кумат?

— Что сказать? — хмыкнул Данир, кивнув. — И везёт же мне на кошек последние дни. Как никогда…

Опять они ехали на лошади в окружении волчьей стаи. Данир посадил Катю перед собой, котёнка в корзине пристроил за спиной, а платье, завернутый в холст хлеб и остальные мелочи отправились в седельные сумки. Теперь тропа круче забирала вверх, потом вниз и снова вверх, лошадь шла медленнее, и не было даже луны в небе, лишь янтарно-зелёные огоньки возникали по разные стороны, исчезали и опять появлялись — глаза волков, Катя уже успела к ним привыкнуть. Один раз она испугалась и вскрикнула от неожиданности, когда внизу посреди тьмы шевельнулись и потянулись к ним какие-то белёсые то ли щупальца, то ли руки.

— Тихо, — Данир прижал её голову к своему плечу. — Не смотри вниз. Доверься мне. Я немного маг, всё будет хорошо.

— Что это было? — она попробовала глянуть в пропасть, на ту белую непонятность, чтобы разглядеть и успокоиться, но ладонь Данира заслонила ей глаза.

— Не надо. И не шевелись, не дёргайся. Тут нельзя пугать лошадь.

— Что это?..

— Это туман, моя. Просто туман. Мы на дольде, — он говорил тихо, его губы были возле самого её лица. — На древнем языке это значит «медленная тропа». Здесь не торопят лошадей. И не пугают их.

И она замерла, стараясь не шевелиться. Услышала, как в корзине завозился и заскулил котёнок, но быстро притих…

Место, куда они в конце концов прибыли, сначала показалось небольшой деревней. С десяток низких строений, ещё несколько высоких, с конусообразными крышами — за глухим забором. Окованные железом ворота, фонарь над воротами. Волки… волков не было. Они отчего-то отстали.

— Что это? — Катя недоумённо оглядывалась.

— Кошачье святилище. Женский храм.

— М-м?.. — Катя мысленно поздравила себя с собственной недалёкостью.

Надо было расспросить Турей про местную религию, ещё со слов айи Лидии было понятно, что тут это есть и это важно. Но святилище — кошачье? Серьёзно?..

— Есть женские храмы, есть мужские. Это условно. Храм Отца и храм Матери. Мужчины заходят в женские храмы по особым праздникам. Хотя строгого запрета и нет. Но в храмы куматов волки не заходят… — он не то усмехнулся, не то оскалился, во всяком случае зубы блеснули.

Он подошёл к воротам и громко постучал. Фонарь качнулся, заметались тени. И котёнок словно понял, что что-то происходит, заскрёбся и жалобно мяукнул. Ответа пришлось подождать.

— Кто том? — донеслось с той стороны.

— Открывай, кошка! — крикнул Данир. — Я Данир Саверин, хозяин Манша. У нас важное дело.

— У волков не может быть здесь дел, тем более ночью. Уходи, волк, — спокойно сказал мелодичный, звучный женский голос.

— Открывай! — Данир стукнул кулаком в дверь. — И поговорим! Ты откроешь мне ворота!

Катя не могла поверить: всегда спокойный, умный, выдержанный Данир теперь вёл себя зло и глупо! Вместо того, чтобы быть вежливым и объяснить суть проблемы.

Кажется, за воротами посовещались.

— Айт Саверин, с всем нашим уважением, ты не можешь войти в святилище. Твоя волчица тоже не может. Чти обычай, айт.

— Айя, послушайте, — крикнула раздосадованная Катя, — У нас тут котёнок, точнее, кумат, ему нужна помощь! Откройте, пожалуйста!

Ответом было долгое молчание.

— Не вмешивайся, — Данир больно сжал ей руку, но попросил своим обычным голосом, а не тем, которым говорил с женщинами из храма. — Они должны открыть мне ворота. Это моя земля. Иначе я сейчас разнесу их белым пламенем.

— Нет, волк, — тут же донёсся ответ. — Чти обычай, или ответишь перед Матерью. Это святилище. И я вижу, что у тебя нет сил на белое пламя! — и это уже был другой голос.

— Данир, пожалуйста, — тихонько взмолилась Катя, — попроси их, объясни всё! Не надо разносить. Тут же котёнок… ребёнок!

— Про исчезновение ребенка мы бы знали, — тут же ответил голос. — Чего вы на самом деле хотите, айт и айя?

Данир принюхался, его ноздри затрепетали. И он засмеялся:

— Я так и думал. Какой-то кот удрал, и я не помчусь следом. Но могу послать волков? Послать?

Ответом была тишина. Данир взглянул на Катю и сказал мягче.

— Я не подойду к вашему алтарю, обещаю. Пожалуйста, кошка, — Катя поразилась, с каким усилием он произнес это «пожалуйста».

Теперь тишина отчего-то казалась оглушительной.

Данир вытащил их корзины котёнка — теперь зверёныш был неподвижным и обмякшим, — и двумя пальцами разорвал цепочку на его шее. И бродил цепочку с подвеской за ворота.

— Мы оставим его тут. Делай что хочешь и сообщай его родным тоже что хочешь.

И тут же с той стороны с коротким лязгом отодвинулся засов, и ворота открылись.

Эта женщина-кошка была невысокая и щуплая, как Гетальда, и — рыжая! Огненно-рыжая и с веснушками. Одета в темное — в широкие штаны, рубаху с длинными рукавами и что-то вроде телогрейки из чёрного меха, похожего на кроличий. Волосы её были скручены в простой узел на затылке. Они поклонилась, сложив перед собой руки наподобие индийского приветствия, взяла корзину, которую Данир поставил на землю, заглянула, поцокала языком и быстро унесла. Другая девушка, тоже невысокая, но полненькая и черноволосая, в таком же тёмном костюме, с неизменным поклоном пригласила Данира и Катю следовать за собой.

Они и проследовали, в довольно большую комнату, там топилась печь, а вдоль стен стояли диваны с подушками.

— Подождем немного, — Данир устроился на одном из диванов и потянул Катю за собой, усадил рядом. — Надолго нас тут не задержат.

Девушка, уже третья, принесла чаши с душистым ягодным чаем на подносе. Чай был щедро приплавлен мёдом, даже чересчур.

— Старшая приготовила этот чай специально для тебя, айт Данир, — сказала жрица. — Чтобы ты восстановил силы, истраченные в ущелье Белого Демона.

— Это не стоит её беспокойства, — сухо обронил Данир.

— Очень вкусно. Передайте ей нашу благодарность, — поспешно сказала Катя.

Девушка с улыбкой поклонилась теперь персонально Кате, и ушла.

Данир насупился, но воздержался от замечаний. Чай он выпил.

Скоро пришла рыжая, снова поклонилась и присела напротив.

— Наша благодарность безмерна, айт Саверин, айя Саверин. Девочка, скорее всего, умерла бы через несколько дней. Теперь всё будет хорошо.

— Она уже превратилась? — поторопилась спросить Катя и виновато посмотрела на Данира.

Кто знает, на самом деле, что позволяет здешний этикет? Видимо, она то и дело его нарушает.

— Нет, айя. Не так быстро, — с улыбкой покачала головой рыжая. — Это дело нескольких дней. Позвольте уточнить, если мне позволено, где нашли девочку?

— Айя Катерина случайно отобрала её у проезжих купцов. Напугала их и тут же помиловала. На ребенке нет клейма, поэтому мы сразу не догадались. Хочу получить известие о том, что с её родителей взыскали штраф и клеймо поставлено.

В лице жрицы что-то дрогнуло, но она ответила спокойно:

— Я позабочусь об этом, айт.

— Я нездешняя, ничего не смыслю в делах оборотней, как и в обычаях Веллекалена, — сказала Катя, больше затем, чтобы сменить тему. — Если что-то было неправильно — сожалею.

— Не о чем сожалеть, айя Катерина, — мягко сказала жрица. — Мы все бесконечно благодарны вам. Девочка нездешняя, она издалека. Её клан живёт во Флоре. Возможно, семья уже уверена в худшем.

— А кот, который удрал из-под моего носа и думает, что я не заметил — он не из-за отрогов? Скажешь мне правду, жрица?

— Он не из разбойников, айт. Могу поклясться.

— Но он не рискнул встречаться с нами.

— Прости ему его малодушие, айт Данир.

— Сколько лет девочке? — спросила Катя. — Я имею в виду, по-человечески?

— Думаю, ей четыре года. Самое большее пять, — рыжая с охотой отводила взгляд от Данира и разговаривала с Катей. — А понимаю, айя Катерина, что вы удивлены ситуацией вообще, если мало знаете об оборотнях. Первые обороты у детей происходят неосознанно, а даже самые маленькие раны при оборотах причиняют сильную боль. Дети постарше уже могут с этим справляться, а вот такие, у которых ещё не было сознательных оборотов, не могут обернуться, оборот начинается и останавливается, раны углубляются, появляются новые. В конце концов это всегда приводит к смерти. Если не помочь. Ваша рана тоже причиняет вам боль при обороте, айт Данир, — жрица достала из поясной сумочки маленькую баночку из тёмного стекла, — это не заживит рану, конечно, но уймёт боль, если наносить перед оборотом. Это очень редкий состав…

— Не стоит, я же не ребенок и не кумат, — бросил Данир равнодушно. — Мне не нужна мазь от боли, жрица.

— Как скажете, — рыжая улыбнулась уголками губ и сжала баночку в кулаке.

— А возьму, если позволите, — снова вмешалась Катя. — Пусть хранится у меня, вдруг пригодится кому-то ещё?

— Конечно, айя Катерина, — рыжая отдала мазь Кате. — Айт Данир, мы хотим предложить тебе зачерпнуть из нашего источника. Ты обещал не прикасаться к алтарю, но прошу, прими это как подношение. Ты совсем обессилен, а если зачерпнёшь, сможешь воспользоваться Агатовым порталом. Иначе на лошади будете добираться до храма ещё два часа, не меньше.

— Откуда вы всё знаете, пронырливые кошки? Про то, что мы собираемся в храм?..

— Вы верно заметили, айт, мы пронырливые, — рыжая не обиделась, скорее наоборот.

— Хорошо, — сказал Данир.

И с чем согласился? Зачерпнуть из источника?..

И рыжую это, кажется, удивило. Она кивнула, и перевела взгляд на Катю:

— Айя, мне кажется, вы хотите что-то спросить? Если айт позволит.

— На это айе не нужно мое позволение, — уронил Данир.

— Всего лишь любопытство, — воспользовалась случаем Катя. — Я не называла имени. Откуда вы знаете, как меня зовут?

— Ничего удивительного. Весь Манш уже знает, что жена айта Данира — айя Катерина. Полагаю, и весь Веллекален тоже узнает скоро. У вас дивное имя, айя. Такое… необычное.

— Как зовут тебя, назовись, жрица, — сказал Данир. — Я тебя не помню, — и это не очень походило на просьбу.

— Я Арика из рода Туи. Мы видели друг друга не раз… в юности, айт Данир. Я много лет прожила на Севере, училась и служила в Звёздном храме в Золле. Потом семья позвала меня домой.

Данир в ответ кивнул, сказал почти равнодушно:

— Услышал тебя, Арика из рода Туи.

А Катя отметила — жрица тоже из рода Туи. Как «скалолазка» Гетальда. Но они совсем не похожи внешне. А вот Данир своим обращением подчеркнул её низкое положение. Кошек уважать не принято? Особенно если ты волк. Он словно пояснял Кате, как и ей следует себя вести. Но это было неловко.

— У вас тоже есть вторая ипостась? — спросила Катя невинно, — вы превращаетесь в кошку?

— Да, айя Катерина. Я оборачиваюсь. Часто. Хотя всегда по своей воле, конечно. На мне нет дамм. Иначе я не была бы тем, кто я есть, разумеется. Жрицам нельзя иметь даммы.

Они встретились взглядами. Эта кошка… нет, эта женщина, конечно, была рыжая, тёплая, как солнышко, умная и проницательная, хотелось протянуть к ней руки и тронуть рыжие завитки возле её щёк, хотелось греться под её взглядом. Такую не помнить? Странно. Данир в юности был слепой?

— Нет дамм — что это значит?

— Дамма — заклятье, которое так или иначе ограничивает, — сразу пояснила жрица. — Или к чему-то принуждает. Проклятье — тоже дамма. Дамма может быть и добровольной, тогда её, конечно, не считают проклятьем. Но суть та же, имея любую дамму, можно потерять положение и титул, не получить какую-то должность, расторгнуть помолвку, даже разбить договор — но это не всегда.

— Как интересно. Спасибо, — сказала Катя. — Не очень понятно, но я, наверное, потом разберусь.

— Это просто, айя, — глаза рыжей странно блеснули, — если айт Данир позволит привести пример. Его проклятье — это и есть недобровольная дамма. Он вынужден оборачиваться дважды в сутки, на рассвете и на закате. Он не может этого избежать, даже если на нём есть раны от магического оружия, которые, как известно, не залечиваются семейной волчьей магией и причиняют боль. Обычно волки, нанеся себе такую рану, половину луны избегают оборота, но айт Данир не имеет такой возможности. Из-за этой даммы почитаемый нами айт Гархар Саверин потерял право на корону Веллекалена. Потому что есть закон пятисотлетней давности: если на сыне проклятье, отец не может наследовать корону. При этом, как ни странно, сам айт Данир может сразиться за серебряный венец для себя — это закон не воспрещает, и такие случаи были, и не раз. В каждой стране есть свои странные законы, айя Катерина.

— Ну хватит, Арика, — Данир усмехнулся, — ты хорошо объяснила моей жене, что такое недобровольная дамма. И очаровала её вдобавок. Но после храма она не будет такой податливой на ваши кошачьи уловки.

— Я не старалась! — жрица ответила быстрой и несомненно довольной улыбкой. — Это моя натура, айт. У вас она своя, у меня своя. Вы уже отдохнули и можете зачерпнуть из источника? Позвольте проводить…

— Пусть к айе Катерине никто не приближается, — сказал Данир, вставая. — Пойдём, кошка.

— Как скажете, айт.

Арика пропустила Данира вперед. Вообще, он неплохо ориентировался в этом женском храме, к тому же «кошачьем», куда не заходят волки и куда их поначалу не хотели пускать. Это потому, что все храмы одинаковы?..

А Катя осталась одна на диване — молоденькая жрица заглянула в комнату и тут же скрылась. Больше никто не приходил, как и попросил Данир.

Нет, он не просил. Он приказал.

Она допила чай из своей чашки и пожалела, что нет ещё — в горле пересохло. Её охватило смятение. И немножко страх — вот да, и это тоже.

Волки, кошки, ещё какая-то живность… и люди где-то между ними. Совсем, совсем другой мир. Его жителями управляют их звериные инстинкты в неменьшей степени, чем разум. И ей никогда их всех не понять.

Хотя, хотелось бы ошибаться.

Данир вернулся довольный, улыбался, глаза блестели. Протянул Кате руки, помогая встать:

— Пойдём, моя.

Арика и ещё несколько жриц проводили их за ворота, молча. Данир кивнул женщинам на прощание. Они низко поклонились.

— До свидания, — сказала Катя. — Спасибо за помощь. Я надеюсь, что с девочкой всё будет хорошо. Мне хотелось бы узнать, как её зовут.

Следует ли ей тут разговаривать, нет — никто не предупреждал, а мысли читать она не умеет! Поблагодарить, попрощаться — это вежливо, всего лишь.

— Вы это узнаете, айя Катерина, — пообещала рыжая. — Пусть ваш путь будет легким. Если в Харрое вас застанет дождь, приходите под мою крышу.

Вот тут Катя подумала, что ослышалась. Она застыла, уставившись на жрицу. Харрой?..

— Так у нас говорят, айя Катерина, — пояснила та с улыбкой, и, с некоторой опаской взглянув на Данира, поспешно отступила за ворота.

Тот лишь дёрнул краем рта, собираясь сказать что-то, но передумал и принялся снимать сумки с лошади.

Понятно, они сейчас пойдут через портал, а лошадь останется. Но — Харрой?..

— Данир, где находится Харрой? — спросила Катя, схватив его за руку. — Далеко?

— Тебе не придется прятаться там от дождя, ещё не хватало, — он мягко освободился. — Давай поторопимся.

— Данир, айя Лидия говорила мне про Харрой, про храм в Харрое…

— А, вон оно что, — он немного удивился. — Тогда понятно. Она скучала по здешним местам. В Харрое большой храм Матери, но он кошачий, и ни с кем из нас бабушка о нём не говорила.

Они уже шли по еле заметной тропке к лесу, который покрывал весь склон горы — как почти всюду здесь. Черный зев пещеры возник неожиданно.

— Не бойся темноты, — Данир обнял её, его горячие ладони скользнули под её вышитую куртку, — я почую любую опасность, кошки отлили мне силы щедро.

Ей было не до кошмаров из темноты.

— Данир, значит, Харрой — близко?

— Верхом напрямик тропами — часа два. То есть да, близко. По дороге в карете дольше. Хочешь туда? Я потом свожу тебя… Пойдём же! — он не хотел больше отвлекаться на пустяки.

Вот погладить её ещё раз под курткой, потискать малость — это да, это он хотел.

Главное, Харрой близко. Правильно, айя Лидия говорила, что до него из столицы добираться долго — но они ведь не в столице, они в глухой глуши какой-то! И Харрой рядом. И храм там «кошачий», но её туда уже пригласили…

Айя Лидия не могла никого из «своих» послать в «кошачий» храм? А Катю могла, Катя чужачка. Неужели в этом всё дело?

Данир подхватил её на руки и так внёс в пещеру. Темнота тут же обступила, кромешная, бархатная. И слегка закружилась голова…

Именно что слегка. Там, в доме на Лесной, кружило больше.

— Всё, любовь моя. Мы на месте.

Ничего не изменилось, та же кромешная тьма вокруг. Но это уже была другая пещера в другом месте — Катя поняла это, когда оказалась снаружи. Неподалеку возвышалось одинокое здание с конусообразным верхом — как и там, где они побывали только что. Строения вокруг — маленькие, одноэтажные, всё было сложено из плоских серых камней. Окна светились, из распахнутой двери тоже лился мягкий свет.

— Нас ждут, — напомнил Данир.

Но сначала он завёл Катю в кусты и, ловко управляясь со шнурками и застёжками, помог ей переодеться в свадебное платье — то, красное с вышивкой. Заглянуть бы в зеркало!

— Ты очень красивая… моя… — он скользнул губами по её виску.

— Твоя — кто?.. — шепнула она.

Его обращение, просто «моя», теперь уже не звучало для неё так странно, как в первый день, но всё же продолжение подразумевалось, и его хотелось слышать. Моя, моя… кто?

— Моя любимая. Прекраснейшая. Самая лучшая. Моя айя. Подожди, тебе надо расплести волосы, — он занялся этим сам, пропуская пряди между пальцами.

Так приятно…

— А тебе?

Она потянулась к его волосам, но он отстранился, мотнул головой.

— Мне не надо, — и продолжил разбирать её пряди, гладя и причёсывая пальцами. — Я должен тебя предупредить. Надеть брачный браслет — это не совсем то, что ты подумала. Для волчицы — это другое. Тебе на самом деле наденут на руку особый браслет, но ненадолго. Он оставит рисунок, отпечаток… вроде ожога. Похоже на тату. И мне тоже. У нас на запястьях появятся рисунки. Когда ты вернёшься в свой мир, твой рисунок постепенно исчезнет, года через три. Но он не помешает тебе жить, как хочешь, и выходить замуж — тоже. Понимаешь? — и такая отчетливая тоска в его голосе вдруг заставила её вздрогнуть.

И стало больно. Где-то в душе. Отчетливо больно.

— Данир, — она схватила его за руки, — не надо об этом. Нет никакого «потом» и моего мира.

— Да, конечно, — он благодарно улыбнулся. — И вот что, во время церемонии будет больно, потерпишь?

Последнее её больше возмутило, чем напугало — тут даже брачная церемония причиняет боль, что за сумасшедший мир?

Она провела ладонью по его руке — там была плотная повязка, под рукавом. Порез, нанесенный на ритуале, когда выясняли волю богини. Это для него Арика дала мазь.

— Данир, это очень больно?

— Чепуха. Мы не слишком обращаем внимание на боль. Не то что кошки.

— Но эта рана заживает? — у неё появились нехорошие подозрения.

Потому что у котёнка ранки не заживали, открывались раз за разом.

— Ну, довольно, — нетерпеливо вскинулся Данир. — Не думай о ерунде. Конечно, заживёт, за два-то месяца.

Опять эти два этих злосчастных месяца…

— Мазь Арики тебе поможет?

— Не хватало мне ещё зависеть от кошачьих любезностей, — проворчал он, пожав плечами.

— Обещай, что позволишь мне смазывать твою рану дважды в день. Я буду делать это сама. Позволишь — тогда выйду за тебя замуж.

Да-да, она не забыла, что у них тут всё по расчету и обряд нужен, чтобы её защитить, чтобы дать права…

Она помнит.

— Хорошо, — согласился Данир, — в крайнем случае не угробит же меня эта мазь за два месяца. Только у храма не торгуются, любовь моя.

Притянул её к себе и поцеловал в губы, не позволив добавить что-то ещё. Сказал сам:

— Это абсолютный брак. В нашем мире он нерасторжим, пока мы оба живы. Но я очень постараюсь тебя не разочаровать, моя айя. Только не я, только не тебя.

— И я постараюсь, — пообещала Катя.

И да, ей было всё-таки немного страшно. Но это уже… неважно.

Обряд совершал священник, совсем седой старик в чёрной одежде с узорчатой золотой каймой. Она бы не удивилось и женщине, она бы уже вообще ничему не удивилась. И свидетелей не было. Тут это не нужно, тут — магия…

Небольшое помещение, голый камень стен, зато пол из цветной мозаики, и круглый алтарь, на котором горел огонь. И ещё много горящих ламп, вдоль стен прямо на полу.

Сначала священник говорил что-то совершенно непонятное, Катя угадывала отдельные слова, но не могла уловить смысла. Ну конечно, какой-нибудь древний язык, уже вышедший из употребления. А потом он спросил на понятном языке:

— Данир, ты твердо решил взять в жёны Катерину?

— Да, — четко сказал Данир.

— Катерина, тверда ли ты в решении стать за плечом Данира?

— Да, — сказал Катя тихо, отчего-то смутившись в решающий момент.

Встать за плечом? Хорошо. За плечом так за плечом.

Почти те самые вопросы, что всюду, и в их мире тоже. Мало что уникального можно придумать, если суть действа одна.

Уникальное потом началось. Старик достал откуда-то из-за алтаря маленький ларчик, окованный каким-то серебристым металлом, поставил его на алтарь вплотную к огню, откинул крышку — Катя увидела на крышке всё то же изображение оскаленного волка, — и достал нечто ажурное, широкое, красивое, этакий расстёгнутый кружевной браслет, и надел его на запястье Данира, застегнул — все так неторопливо, медленно. Данир нахмурился на мгновение, но тут же улыбнулся краешками рта, и рукой в браслете взял за руку Катю, переплёл пальцы с её пальцами.

— Я с тобой, не бойся, — сказал он тихо.

Священник смотрел на Катю, ей показалось, с интересом, и доброжелательно — кого он тут не видел, дескать, и ничего…

Её браслет в руках старика тоже казался красивым металлическим кружевом, и она даже успела полюбоваться им на своем запястье несколько мгновений, и даже мысль мелькнула — а вот бы не снимать эту красоту, Данир пошутил про боль и тату, что ли? И зачем?..

Боль нахлынула, Катя не удержалась от изумлённого возгласа. Данир держал крепко, ещё и придерживал другой рукой её локоть — лишь поэтому она не постаралась сбросить с руки этот ужас! Руку жгло так, словно Катя сунула её в горячую печь! Она глубоко задышала, слёзы сами полились из глаз, и унять их было невозможно.

Это длилось — минуту? Всё относительно. Казалось — вечность…

А потом браслеты на глазах стали рассыпаться, падать вниз серебристым песком. А боль продолжалась, хотя и слабела, постепенно, с каждым мгновением.

— Всё, — Данир прижал её голову к своему плечу. — Ты умница.

Он стал целовать её, не стесняясь священника — её щёки, нос, губы, слизнул соленую влагу со щеки. Это вместо обычного «Жених, можете поцеловать невесту». Священник одобрительно закивал, сказал:

— Живите долго, волк и волчица!

Повернулся и ушёл, исчез в тёмном углу.

— Это всё? — Катя всхлипнула.

— Да. Ты — моя айя. Моя волчица, — он стиснул её в объятиях, прижал к себе, — до последнего волоска моя. Смотри, всё, что я держу сейчас в руках — только моё, целиком моё.

— А ты — только мой, целиком мой? — боль почти иссякла, но слезы ещё катились.

Наверное, это нервное…

— Безусловно, — заверил Данир. — Правда, ещё я принадлежу Маншу. Но лишь тебе как женщине, как своей волчице. И это навсегда, пока я дышу.

— Какая же я волчица, — она вздохнула. — Я должна была иначе себя вести. Да?

— Ничуть. Всё получилось хорошо. Ты — волчица. Хозяйка Манша. Так к тебе отныне и будут относиться. Не все волчицы имеют второй облик, моя.

— А священник — волк? — надо же, в ней проснулось любопытство.

— Да. Я знаю его всю жизнь.

На руке Кати теперь ясно был виден узор, ярко-красный, из волнистых линий, петелек и колечек. Как кружево. И у Данира — почти такой же.

— Наши рисунки потемнеют уже завтра, — пояснил Данир.

— И… что теперь?

— Теперь мы порталом отправимся домой. И займёмся тем, чем обычно молодожёны занимаются ночью после брачного обряда. Они обычно занимаются одним и тем же, да, моя? Во всех мирах…