Часть 9

Катя и радовалась, что на весь день осталась предоставлена самой себе, и заскучала, ожидая Данира. Вот такое противоречивое ощущение. Радость — потому что одиночество днём означало свободу и самостоятельность: осмотреться, и без Данира — потому что вдруг он захочет помешать. Запретил же он Турей объяснять ей некоторые вещи. А то, что осенью дни такие короткие, а ночи длинные — тоже хорошо, они проведут вместе больше времени…

Теперь, когда решение было принято, ушли сомнения и всё стало просто. Пропало беспокойство, мысли о том, насколько неправильно она поступает. Окружающая действительность, мягко говоря, необычна? Ну и что же. Кто-то в её мире покрутил бы у виска, услышав, что она на второй день знакомства закрутила любовь с оборотнем? Собственно, упоминания оборотня уже хватило бы для неоднозначной реакции. Это если она вдруг принялась бы кому-то рассказывать, конечно.

Да пусть идут лесом все несогласные! Ей так хорошо было. Может, то, что ей твердят про кольцо — не совсем чепуха?

Зря она тогда ушла от Савериных. Это вообще непростительно. Может быть, ещё раз, или даже не раз она поговорила бы с айей Лидией, и та нашла бы слова, чтобы объяснить, чтобы можно было поверить. Может, доказательства тоже нашлись бы. Айе Лидии нужна была помощь. А Кате захотелось семью, ребенка, двигаться дальше, поэтому она выбрала Руслана. Не влюбилась, а именно — хотелось двигаться дальше, в семью, в отношения. Теперь это понятно. Влипла она… в отношения. Глупая…

Айя Лидия пыталась излечить Данира. От проклятья. Конечно, если можно так выразиться — лечить от проклятья. И если бы получилось, наверное, ни о каких двух месяцах сейчас не было бы и речи. Что случится через два месяца?!

Данир не скажет. Он даже попросил не говорить об этом с ним. Не думать, не вспоминать об их сроке. Два месяца и всё. Но она ведь так ничего и не пообещала, верно?

Катя сама спустилась вниз по тропинке, прихватив ведро — не такая уж она беспомощная. Старалась, конечно, ступать осторожно и смотрела под ноги. Впрочем, нога не болела, и ничто не напоминало о вчерашней неприятности. Волчица, подруга волка-сторожа, следовала по пятам, и это даже успокаивало.

Внизу действительно текла, пенилась между камней узенькая горная речка. Катя зачерпнула воды, понюхала, попробовала, покосилась на волчицу — та вроде смотрела одобрительно. Ну вода определенно вкусная. Если бы ещё не тащить её вверх.

Катя оставила ведро и прошла немного вдоль русла, прогуляться и посмотреть окрестности. Что сказать — её занесло в чудное место. Обустроить бы тут всё, и чтобы были баня, и газовая плита, и электричество…

Вдруг впереди, как раз на её пути, кто-то появился. Вынырнул из просвета между большими камнями? Человек. Маленький. Да человек ли, или ещё какой-нибудь зверёк в человечьей ипостаси? Катя быстро оглянулась на волчицу — та была спокойна, даже хвостом помахала. А человек замер, увидев Катю, и издалека ей поклонился. И невозмутимо двинулся навстречу.

Мальчишка лет десяти или чуть старше. Темноволосый, худой, жилистый, длинноволосый. Тоже волк? Волчонок. Он тащил на плече большую корзину, похожую на ту, с которой приходила вчера Турей.

Он подошёл, поклонился опять, придерживая корзину, и выразительно принюхался — даже крылья носа затрепетали. Ах ты ж… волчонок.

— Ты волчонок? — прямо спросила Катя и улыбнулась.

— Я волк, айя Катерина! — ответил тот звонко и немного вскинул подбородок.

Имя Кати он, кстати, выговорил легко и отчетливо — тренировался?

— А как тебя зовут, волк?

— Я Мих. Мих Черрин, моя айя.

Он был гораздо смуглее Данира, с темными волосами, у каждого виска среди волос болтались косички, на кончиках туго перевязанные шнурками. Турей была светлокожей, но более тонкие и выразительные черты лица мальчика повторяли её черты с хорошей степенью сходства.

— Ты сын Турей? Ко мне идешь? А тебе не тяжело? Помочь, может? — действительно, корзина выглядела серьезно и заметно оттягивала не слишком пока широкое плечо мальчишки.

— Что ты, айя! — воскликнул он с обидой. — Разве это ноша! Ты думаешь, я слабее тебя? Думаешь, я… — он умолк и поднял подбородок ещё выше.

— Я такое не думаю, Мих. Ты ведь волк, — поправилась Катя и посторонилась, пропуская отважного юного оборотня.

— Это вы, айя Катерина? Что вы здесь делаете, скажите на милость?! — раздался позади голос Турей.

Мих хмыкнул и заторопился, буркнул что-то волчице, и она побежала с ним рядом. А к Кате торопливо приближалась Турей, тоже с корзиной, только гораздо меньше.

— Что вы тут делаете, моя айя? Я же велела вам поберечь ногу. Только дети бывают такими неразумными и не слушаются, айя. Опять покалечитесь и не сможете ходить, а ведь в храм надо зайти своими ногами, да ещё босыми. Что айт Данир станет с вами, с хромой, делать? На руках носить? Ну, может, ему это, конечно, и в радость, да только после храма ему и на другое силы понадобятся…

— Какой храм, Турей? — Катя замерла.

— Да в ближней поедете, он сказал. Это выше в горы подняться надо, немного. Ну так что ж? Хороший храм. Я, как сына родила, шесть раз в год туда молиться хожу, пешком. Туда, говорят, каждый шаг уже молитва…

— Погоди, Турей, — взмолилась Катя, — тебе Данир сказал, что сбирается в храм со мной? А зачем?

Спросила и сама поняла глупость вопроса. И Турей посмотрела странно.

— Ох, айя Катерина. Не знаю я, зачем и почём, но надо сейчас платье подогнать для вас, и башмачки. Так что пойдёмте уж, не будем время терять!

Но ведь и правда — зачем? Если она поняла верно, причём из вчерашнего рассказа той же Турей, надетый в храме браслет окончательно завершит заключение их брака. С Даниром они об этом не говорили, она и не помышляла пока что ни о каких серьезных церемониях. Зачем — на два месяца?..

— Пойдемте, айя, — строго сказала Турей. — А сюда вы за водой, что ли, пришли? Ручей куда ближе. И нарзанный источник тут неподалёку есть, я покажу. Выпьешь из него — так прямо на глазах силы прибывают!

Катя под неодобрительным взглядом Турей воды всё же зачерпнула, хоть и неполное ведёрко. Совсем не тяжело, и не зря же спускалась! И ведро понесла сама, не отдала. Турей недовольно пыхтела, но не стала настаивать.

Платье оказалось ярко-красным, из плотного шелковистого льна, с вышивкой мелким бисером по вороту, рукавам и подолу. Бисер — чёрный и разные оттенки серого, а узор напоминал цветы. По бокам платье шнуровалось, и села на Катиной фигуре очень даже неплохо. Длина?..

— Длину добавим, на три пальца, — решила Турей. — Я специально взяла ленты. Хорошо будет. А Мих пока башмачки стачает. Берись за работу, бездельник, у тебя время до вечера! Будет удобно, айя, и не скользко, по нашим тропинкам ходить самое то! И не упадёте, и в пропасть не сорвётесь — подошвы заговорённые! К знахарке носили, айт за всё заплатил!

Башмаки с заговорённой подошвой, какая прелесть. Как раз для растяпы, которая и на ровном месте кочки найдёт.

Действительно, Мих извлёк из своей корзины вырезанные из мягкой чёрной кожи заготовки, примерил их Кате на ногу, сделал отметки и ушёл за порог, сел на чурбак у раскрытой двери, инструменты разложил перед собой на куске кожи. Ну конечно, внутри этой хибары шить нельзя — слишком мало света. Электричество тут насущная, но такая невозможная необходимость.

— Вы не беспокойтесь, айя Катерина, — Турей по-своему истолковала Катин озадаченный взгляд, — не смотрите что мал, сошьёт, как лучший мастер!

— А вы сами шьете себе обувь?

— Мы? Шьем. Вся семья наша — башмачники, и лавку держим, и на заказ обуваем. И сынок тоже, уже башмачник. Будете довольны, точно говорю, ещё несколько пар закажете. Айт вам велел и меховые сшить. Холодает, снег скоро ляжет.

— И что, в заговорённых башмаках точно не упадёшь? С обрыва, например?

— А как же, Айя, — серьёзно подтвердила Турей. — Не упадёшь. Только прыгать придётся. Но вы-то не станете?

— Не стану, конечно, — вздохнула Катя. — А платье? Ты и портниха?

— Да что платье? Каждая женщина шьет.

Она подошла к сыну, нагнулась, что-то ему сказала, водя пальцем по кожаной заготовке. А волчонок её выслушал, а потом, стрельнув глазами в Катю, пошептал что-то матери на ухо. Турей заулыбалась, тоже оглянулась на Катю и всплеснула руками:

— Вы хлеб ставьте, айя! Пора уже!

— Хлеб? — озадачилась та. — Но ты ведь принесла большую булку!

— Это чтобы днём не голодать. Но вам-то перед храмом надо хлеб испечь! Как же. Всегда пекут хлеб. И с собой возьмёте. Это же на счастье[N1]!

Сплошные сюрпризы. Попадись ей сейчас Данир, услышал бы много интересного! Хотя, конечно, добрый здравый смысл напомнил: Данир ушел, когда она спала. До рассвета. Им некогда было разговаривать. Но — разбудил бы, подумаешь! Зачем нужна спешка, почему нельзя отложить поход в храм — это уже другой вопрос. Зачем и, главное, как печь хлеб, если она не умеет — уже третий. Как вообще печь в этой печке? Не надо больше считать вопросы, они растут, как снежный ком.

Но ведь она согласилась. У здешней жизни есть свои правила, и печь хлеб — это не страшно. Это даже любопытно, если на то пошло. А об остальном можно поговорить.

— Турей, я не знаю, как печь хлеб. Подскажи?

— Как это — не знаете? — не поняла Турей.

— Никогда не пекла. Я только покупала хлеб. У нас его все покупают.

— Шутите, айя? Это где же такое несчастное место? — на лице женщины было самое искреннее недоумение.

— Турей, ну ведь вы башмаки людям шьёте, и их покупают, да? А если бы все шили сами?

— Так то ж башмаки! — она махнула рукой. — Учиться надо, руку набить, это непросто. А хлеб что? Мука, вода, закваска, соли добавить да чуть подсластить, если нравится. К тому же если бы башмаки нужно было жевать каждый день, то все бы умели, не сомневайтесь!

— С тобой сложно спорить, Турей! — рассмеялась Катя. — Хорошо, я поняла.

Бабушка иногда пекла хлеб. Это была её ностальгия по молодости, проведённой в глухой деревне, куда хлеб привозили раз в неделю, и то необязательно. Катю она научила только пирожки печь и булочки, а хлеб — зачем? За углом магазин. Во всяком случае, Катя представляла себе процесс. Тонкости — нет, а процесс в целом — более или менее. И потом, Турей перешивала подол у платья, волчонок Мих шил башмаки, а Кате заняться было нечем. Она отыскала в сундуке деревянную кадушку, похожую на гибрид бочки и тазика. Муку вчера принесла Турей, и закваску тоже — уже тогда можно было забеспокоиться, для чего! Соль, мёд есть. Сахар волки в хозяйстве не держат. А вода? Её как-то незаметно выпили. Кажется, есть повод прогуляться, хотя бы снова к речке. Не так уж далеко.

Катя переобулась в кроссовки, которые, увы, не заговорённые, и взяла ведёрко.

— Я за водой схожу, Турей. Не беспокойся, со мной опять волчица пойдёт, — почему-то она в этом даже не усомнилась.

— Куда? — Турей так и подскочила. — Что, воды мало? Бестолковая я, надо же было сразу принести. Нет, айя Катерина, вы не пойдёте. Я сама на ручей схожу.

— Тогда и я с тобой. Узнаю заодно, где тот ручей.

— Нет, айя! — заволновалась женщина. — Не пойдёте вы! А если упадёте? Вы к нашим горам непривычны. А голова закружится? Что я айту Даниру скажу! Нет, и не думайте!

Она выдернула у Кати из рук ведерко и умчалась — быстрее, чем та начала возражать. Мих хихикнул и ниже склонился над работой. Посоветовал:

— Да не надо с матушкой спорить, айя. Я точно знаю, я пробовал!

— Хорошо, не буду спорить, — согласилась Катя, тоже развеселившись.

Странная у них, что ни говори, субординация. Леди и служанка, вроде бы, точнее — айя и служанка, смысл как будто тот же, но эта служанка вертит леди как знает, ещё и покрикивает.

Что ж, кто может, тот и вертит. Катя пока не может, так что лучше ей ещё какое-то время сидеть ровно и дышать глубоко.

— Там есть сыр и мясо, — сказала она, — не хочешь пожевать, а, Мих?

— Очень хочу, айя, — безо всяких вежливых виляний согласился мальчик.

Ну конечно, чтобы здоровый мальчишка в этом возрасте и на свежем воздухе не хотел есть?! А тут ещё и волк. А воздух в этих горах чудесный, свежий и вкусный, и аппетит от него разгорается зверский… волчий, вот именно.

Катя соорудила из хлеба, сыра и мяса по солидному бутерброду — ах, сюда бы ещё помидоров! — вернулась к Миху.

— Руки мыть будешь?

Тот только заулыбался, отложил работу, с поклоном взял угощение и сразу впился в него зубами. Катя тоже принялась есть. Между делом спросила:

— Ты видел сегодня айта Данира, Мих? Он к вам приходил, да?

— А как же, — закивал тот. — До свету ещё.

— Ну да. Распоряжения оставить. Как бы он в волчьем облике это делал?

— Да обычно, — удивился Мих. — У нас по-волчьи все почти понимают. Чтобы нормально поговорить — это мало кто, а поймут — это запросто. Чтобы поговорить, лучше перекинуться, конечно. У волков ведь глотка другая. Но все равно можно.

Не то чтобы Катя очень удивилась — она ведь слышала уже эти «разговоры» с волками. Но уточнила:

— И что, обо всём поговорить можно? Совершенно обо всем?

— Почти, — кивнул мальчик. — Что-то далекое от волчьей жизни сложно объяснять. Математику — очень сложно. Грамматику — почти невозможно. Географию — можно, но исподволь. А про лес, и как охотиться, и где дичь, и где что растёт, куда идти, где встречаться — это запросто, волчий язык для этого и есть. Дикие волки, лесные братья, об этом обычно и говорят.

Катя не ожидала услышать про математику и грамматику, поэтому закашлялась и помолчала, осознавая.

— И что, простые волки всё время разговаривают?

— Конечно, — Мих засмеялся над её удивлением. — Они умные. Некоторые вещи, которые им привычные, делают так же хорошо, как люди. Когда вместе загоняют оленя или кабана, например. А чаще они как дети, лет пяти или шести. Но есть и умнее, это точно. Вот брат Хорт — он точно очень умный.

— Понятно. Правда, эти дети могут нас съесть, случайно, да?

— Нас? — мальчик удивлённо распахнул глаза. — Нет, не могут. Только не здесь. И не нас. Если только людей, и по их же глупости, и не здесь, не в Велленкалене!

— Ладно, я что-то не то сказала, — поспешно признала Катя. — А ты сам обращаться можешь, Мих?

— А как же! — он важно кивнул. — А вы так мало знаете про волков, айя Катерина?

— Очень мало, Мих. Ты в любое время можешь превращаться? Хоть днем, хоть ночью?

— Конечно. Все так могут, кто двуличный, конечно.

— А если полная луна?

— И что? Когда луна — светло, но я в волчьем лике и без неё хорошо вижу. А, вы про Лунный праздник? Да, это здорово. Все обращаются. А сама луна ни при чём, айя Катерина.

— Понятно, — вздохнула Катя.

Кажется, важный миф про оборотней из её мира рассыпался.

— Айта Данира жаль, ему так мешает, наверное, что приходится днем быть только волком, — сказал Мих рассудительно. — Когда с людьми говорить, то в человечьем лике проще, конечно. А волков он вчера собирал, на поляне за Маншем. Не всех, только близких. Скоро, дед сказал, соберет всех. Дед сказал, что айт Северин не станет прятаться, не сдаст свои земли. Айя, вы тоже так думаете?

— Да, думаю, — согласилась Катя.

Её сердце сжалось: кажется, Данир собирается взять на себя слишком много. И кто знает, по силам ли ему? Он ведь так много лет провел не просто на чужбине, а в другом мире и в личине волка! И здесь скоро будет горячо. Какое там счастье длиной два месяца…

Хоть бы она ошибалась, и все обошлось бы какими-нибудь совсем маленькими неприятностями!

— Вы меня обо всем спрашивайте, айя Катерина, — великодушно предложил мальчик. — И про волков, и всё что хотите. Я буду рассказывать, я ведь всё знаю.

— Спасибо, Мих! — Катя обрадовалась. — Так и буду делать!

Кажется, волчонка забыли проинструктировать насчет того, чего ей нельзя говорить, и этим грешно было не воспользоваться!

— А айт Данир скоро уйдёт, да? — опустив голову, спросил мальчик.

— Не знаю, — осторожно ответила Катя. — Он сам решит. А с чего ты взял, что он уйдёт?

— Дед сказал. Что срок айта Данира истекает, ему недолго осталось жить в нашем мире. Он должен будет опять уйти в мир без магии, там он сможет жить долго. А там, может, и найдётся способ снять заклятье! Он потому и прожил так долго, что его догадались оправить в мир без магии! Это было трудно, наверное.

— А вот и вода! — прозвенел над дорожкой звонкий голос Турей. — Как вы, айя Катерина? Всё в порядке?

— В полном, — Катя встала, благодарно улыбнувшись Миху, и хотела перехватить у Турей ведерко, но та не дала, сама занесла в дом.

Кое-что прояснилось. Значит, в их мире магические часы, отсчитывающие срок «проклятой» жизни Данира, останавливались? Но он мог находиться лишь в одной своей ипостаси — в волчьей. Почему?..

А его брат, проклятый так же, умер давно — по словам айи Лидии. Его не спрятали в другом мире, на догадались. Значит, через два месяца Даниру снова придётся прятаться от проклятья там, где нет магии? Возвращаться обратно и опять быть волком?

Ужасно. Но она хотя бы поняла про два месяца. Лучше знать, чем мучиться догадками.

— Великая Мать вам в помощь, айя Катерина! Пышного и сладкого хлеба к радостной жизни!

Помогать Турей не стала, только махала руками, когда Катя попробовала выспрашивать чего и сколько класть в тесто. Ну глупо же — какой тут сладкий хлеб, если его готовят впервые в жизни?

И какая радостная жизнь, при таком-то раскладе?!

Но тесто она замесила, мягкое, в меру упругое и податливое, такое как надо. Получилось. Мука, подогретая в чайнике вода, закваска, соль и немного мёда. Растительного масла не нашлось — ну и пусть…

Она прикрыла кадушку льняной тряпкой, которая нашлась в сундуке. Турей уже успела приготовить кашу с мясом и овощами и закончила трудиться над платьем, Мих с гордым видом и церемонным поклоном вручил Кате мягкие башмачки на кожаной подошве, которые сели на ноги просто удивительно хорошо. Катя настояла, чтобы они поужинали все вместе — к смущению Турей и удовольствию Миха, тем более что каши получилось на семерых. Уже вечерело, а тесто увеличилось в объеме.

— Турей, как печь хлеб? В какой посуде?

— Это вам виднее, айя.

— Турей, ну пожалуйста. Мне надо дождаться, пока прогорят все угли, и выгрести их?

— Да. Сначала совком, потом метелкой. Вот, за печкой, — она показала. — А потом как знаете, Айя. Я кладу прямо на под, — всё-таки снизошла она до пояснений.

— На под — значит, прямо на дно печи?

— Ну да. Радостной вам ночи, айя!

* * *

Радостной ночи, ну конечно! Вот сгорит до углей это тесто — и останется только радоваться. Рассказала бы Турей нормально про технологию — возможно, получилось бы. Но раз она решила вредничать, пусть будет как будет.

Во всяком случае, прогоревшие угли надо из печи убрать, этот шаг точно правильный. Катя убрала, выгребая их совком в глиняную посудину, которую тоже обнаружила за печкой. Обожгла руку, просыпав на неё угольки — потому что было неудобным всё, и посудина, и совок, не говоря уже о печке. Не сильно обожглась, но всё равно было больно, и это не добавило настроения.

Ей сегодня замуж выходить? Вот прямо сегодня? Вы шутите?..

Катя замотала руку мокрой тряпкой и вымела метёлкой горячий под печи. Захотелось посидеть у порога и поплакать. Как её угораздило угодить в это дивное место?!

— Моя, ты что делаешь?

Она резко обернулась. Данир смотрел на неё, стоя у двери. И он ещё спрашивает!

— Мы тут весь день выполняем твои распоряжения, дорогой, — отчиталась она не без сарказма.

— И что же я такого распорядился? — он подошёл, обнял её со спины, прижал к себе. — Ты злишься. Что случилось?

— Данир, я не умею печь хлеб!

— Турей разве не принесла хлеба?..

— И я не пойду ни в какой храм! Хочу в душ и спать!

Это она капризничала, конечно. Но ни в какой храм действительно не хотелось. А в душ — очень.

— Я и не собирался в храм, — ответил Данир удивлённо. — То есть не сегодня. Ты решила хлеб печь? А, я понял, — и он вдруг расхохотался, — ну Турей…

— Что? — она дернулась, повернулась к нему, оставаясь в его объятиях, потому что он не выпустил. — Ты не собирался в храм? Тогда зачем мы тут возились?..

— Что это у тебя? — одной рукой он аккуратно снял повязку. — Обожглась? — и прижал ожог к губам, потом прошелся по нему языком.

В самый первый момент стрельнуло болью, но боль быстро прошла почти совсем.

— Лучше? Зализывать раны лучше в волчьем лике, конечно.

— Лучше. Спасибо. А я ведь неумеха безрукая! Не приспособлена к таким экстремальным условиям! — сварливо пожаловалась она, благодарно прижавшись к нему. — Если ты думал, что это не так…

— Если ты решила, что это экстремальные условия, то это ещё не они, — с ласковой усмешкой сообщил он. — Ты тоже можешь зализывать раны, кстати.

— Я не могу. Я могу пользоваться бальзамом «Спасатель» из холодильника. Лучше бы Юлана вместо косметики собрала аптечку, раз уж такое дело!

— Поругаешь её потом, — посоветовал Данир. — Подожди, я сейчас.

Он вышел и вернулся буквально через несколько минут — принес какие-то листья, измял их в ладонях и прижал к ожогу.

— Боль сейчас пройдёт, а след исчезнет через несколько дней. Хорошо, что ожог на левой руке. В храм нам придётся сходить, а браслет надевают на правую. Ты отдохнула сегодня? Успела поспать?

— Даже как-то в голову не пришло. А надо было? — Катя взяла брошенную тряпку и принялась опять наматывать повязку поверх компресса из листьев.

— Эта несносная Турей! — Данир опять рассмеялся. — Не сердись на неё. Она хотела, как лучше. То есть чтобы всё было по обычаю, и мы своей небрежностью не испортили себе долгую и счастливую жизнь, — Кате ясно услышала горечь в его голосе. — В деревнях всегда устраивают хлебный обряд. Турей и мысли, видно, не допускает, чтобы обойтись. А я всего лишь хотел, чтобы тебе заранее приготовили платье и обувь. И просил передать, чтобы ты выспалась. Ведь у нас с тобой есть только ночи, не хочется их терять.

— Значит, хлеб не нужен? И что с ним делать теперь?

Ей было обидно — столько трудов, и всё напрасно?

Данир снова обнял её со спины, прижал к себе и не спеша поцеловал в шею — то ли целуя, то ли пробуя на вкус. Потом ответил:

— Его надо испечь. Каждый замешанный хлеб должен быть испечён, это дар Великой Матери, выбросить — позвать зло. А нам его не нужно совершенно.

— Ты тоже веришь в силу обычаев.

— Приходится. Я тут, мы сделаем это вместе — тоже ведь хорошая примета, да?

— Да, наверное, — вздохнула Катя и покосилась на перевязанную руку. — Великую Мать сердить не будем, а то мало ли, я уже боюсь. Ты хоть будешь мне подсказывать, что делать?

— Мне проще делать, — он провел языком у неё за ухом и нехотя отстранил от себя. — Сядь и смотри. Ты всё отлично приготовила. Не так много работы осталось. Я слышал запах капусты, — он огляделся, — вот же она.

Теперь и Катя увидела — под лавкой у двери лежал крупный кочан капусты. И когда её принесла Турей? Или Мих так ловко спрятал — и на виду, и в то же время в глаза не бросается.

— Зачем капуста?

— Подкладывать под тесто. На ней и будем печь, — Данир принёс кочан и принялся потрошить его, снимая большие верхние листья и обрезая утолщения.

Листья он раскладывал на столе.

— Нет… Шутишь? — растерялась Катя.

— Никогда не был так серьёзен, моя. Чем ты недовольна?

— Печь на этом?..

— Так и делают. И другие листья можно. Главное — большие и съедобные*.

— Я должна была догадаться?! И зачем было прятать эту капусту? — вздохнула она, — Турей совсем отказалась помогать.

— Не сердись. Она ведь даже не догадывается, что ты можешь, а что нет. Капусту легко найти по запаху. Она решила, что и ты справишься.

— Я найду её по запаху, когда она испортится. Я не волк, у меня так себе нюх, — Катя смотрела, как он мнёт в руках её тесто, подбрасывает, бросает на стол и снова мнёт, и движения у него такие уверенные, тягучие и плавные.

Как красиво. А ведь он всего лишь месит тесто.

— И Турей не волк, — повёл плечом Данир. — Но вы в своем мире убили свои природные способности. Точнее, какие-то остались, но вы не пользуетесь или пользуетесь бессознательно, потом несёте чушь про интуицию или помощь свыше. Для вас главное знание, а не ощущение мира вокруг. Кто угодно почуял бы тут запах капусты. И вот ещё, Турей не помогала тебе печь хлеб из лучших побуждений. Так принято, — он объяснял, посмеиваясь. — Когда невеста печёт свадебный хлеб, ей мешают вовсю, прячут утварь, продукты, могут в муку что-то подмешать. Чем больше она испытает невзгод во время этого дела, тем глаже и спокойней будет ей вести хозяйство в доме мужа. Вот Турей и решила, что тебе не обойтись без этого, как можно? Семейное счастье важнее, чем выспаться. И она тебе ещё не особо мешала, так ведь?

— Ужас какой-то, — искренне высказалась Катя, чем снова рассмешила Данира.

Да и ей самой теперь было скорее смешно.

Он ловко разделил тесто на несколько частей, каждую скатал в шар и положил на капустные листья. Потом плеснул в печь воды из ведёрка, лопатой ловко переложил заготовки вместе с капустой на выметенный Катей под и прикрыл зев печи заслонкой.

— Вот и всё, моя. Видишь, ничего сложного.

— Я потрясена. Где ты этому научился, Данир Саверин?

— Отец научил. Нас с братом. На дальней охоте. Это было в таком же охотничьем домике, как этот. Мужчины многое должны делать сами, если они не дома. У меня был старший брат, — и у него вдруг сел голос.

— Я знаю, — поспешно сказала Катя. — Айя Лидия мне рассказала.

— Да?.. Хорошо.

*это не выдумка автора, а реальность и нашего мира тоже. Подовый хлеб в каменных печах можно печь на капусте, свекольных, кленовых листьях, на листьях салата и аира, и этот список наверняка не полон…

Дверь неслышно открылась, и волк скользнул в хижину. Катя не испугалась зверя, но напряглась — что ему надо?

Волк проворчал что-то, Данир ответил по-сантански:

— Хорошо, я понял, иди, — и притянул к себе Катю, обнял крепко.

Волк опять поворчал и бросил на Катю такой осмысленный взгляд, что она невольно дёрнулась. А волк так же неслышно удалился.

— А приучить их стучаться можно?

— Можно. А зачем?

— Погоди. Вот это кто был? Просто волк или оборотень? Что-то я стесняюсь, когда ты при нем меня трогаешь…

И Данир, недавно хмурый, снова улыбнулся:

— Это просто волк. Из моей стаи. Для него естественно, что мы вместе, раз мы пара. Пусть видит. И ты должна пахнуть мной, всегда. Тогда тебе нечего будет бояться на землях Манша. Волкам непонятна твоя стеснительность, а двуликие будут вести себя вполне гм… церемонно.

— А я когда-нибудь смогу их отличать? — вздохнула Катя.

— Может быть…

— А почему ты, двуликий тип, не вёл себя церемонно в моем мире? — она коварно прищурилась, — я ходила по комнате в белье или даже снимала его совсем, а ты и не думал отворачиваться?

Действительно, случалось ведь такое, и не раз.

— Там я не был двуликим, моя… — тихо поправил Данир, склонившись к её уху, — там я был просто нахальным типом, и ни капли не жалею об этом. Ведь большее мне не светило, ага?

И от такого его голоса отчего-то стало щекотно спине.

— Со мной? Конечно нет… — она старалась говорить безучастно.

— А больше мне никто не нужен. Волчья натура такая, знаешь? И если насчет простых волков это момент преувеличен, то двуликие именно такие. Неудобно, но что делать? Мне нужна ты.

— Интересно. То есть, я хочу сказать, что мне всё про вас узнавать интересно, — пробормотала она. — Ведь вы и люди, и не люди. Интересно…

— И что бы ты потом ничего не нафантазировала, объясню сразу, — он опять не дал ей отстраниться. — Для нас, двуликих, не существует секса в звериной ипостаси. Так заведено. Это как, например, снять штаны и пойти в таком виде по улице. Так же дико. Так что у нас не бывает детей от обычных волчиц и прочих… как это сказать?.. генетически родственных нам видов. Это только в злых байках. Овчарка Матильда, которую мне активно сватали в зоопарке, не могла быть мне интересна. Я ей сочувствовал разве только. Кстати, её родословная много шикарней, чем моя собственная, — он усмехнулся, а Катя поёжилась. — Но хозяину захотелось щенков от волка.

Думала ли Катя вот об этом, беспокоилась? Да не так чтобы. Не всё ещё успела нафантазировать. Но да, было, мелькало что-то такое на задворках сознания.

— Спасибо, что объяснил, — сказала она, припомнив заодно, что ещё полагается делать жене. — Хочешь, я накормлю тебя ужином? Есть вкусная каша…

— Это потом, — Данир опять не спеша провел губами по шее, давая понять, что его интересует больше, чем ужин.

На этот раз дверь слегка скрипнула, пропуская в хижину волка. Опять.

Данир выслушал ворчание серого и мягко отодвинул от себя Катю.

— Подожди. Я скоро.

Он ушёл. Катя тоже подошла к двери, приоткрыла осторожно, выглянула. Неподалёку, в лунном свете она увидела Данира, а вокруг него — людей и волков. Данир слушал кого-то, потом что-то сказал, его собеседник поклонился и опять заговорил, Данир ему ответил, завыл волк и это тут же подхватили ещё несколько волчьих глоток. Волк-сторож выдвинулся из тени и взглянул на Катю… точнее, она решила, что это был именно он. Он не принимал участия в собрании, он опять охранял. Раздался шорох, и за его спиной показалась волчица. Один из мужчин оглянулся, посмотрел в сторону Кати, и та тут же прикрыла дверь. Стало отчего-то страшно.

Они разговаривали, волки ещё несколько раз принимались выть, Катя опять выглядывала в щёлку. Наконец Данир вернулся. Теперь он хмурился — похоже, ему порядком испортили настроение.

— Что-то случилось? — спросила Катя осторожно.

— Моя, всегда что-нибудь случается, — он бросил это нехотя. — Только они считают, что теперь с каждым чихом надо бежать ко мне. Я хозяин Манша и я вернулся.

— Ты так и сказал Гетальде, помнишь? — отчего-то напомнила Катя.

— Да, — он поморщился. — Но мелкие дела они как-то решали и сами, последние годы им часто приходилось. Да и не мелкие тоже. Вот и пусть…

Он подошёл к печи, снял заслонку, присмотрелся, сомневаясь, потом взял лопату и вынул один хлеб на стол. Горячий хлебный запах, который и без того уже тёк по комнате, стал совсем густым и вкусным. Данир пальцами постучал по твердой корочке — раздался глухой стук.

— Перепёкся? — расстроилось Катя.

— Это то, что надо. В самый раз, — он один за другим вытащил и сложил на стол. — Прикрой это чем-нибудь и собирайся. Я приготовил тебе сюрприз. Думаю, будешь довольна.

— В каком смысле — собирайся? Что мне собирать? — ей что-то не хотелось сюрпризов, даже приятных.

— Ничего. Просто оденься. Придётся прогуляться немного. Ты же хотела?

— Хорошо, — Катя накрыла хлебы полотенцами.

Один не удержалась, перевернула, чтобы взглянуть на то, что осталось от капустных листьев. У хлеба была плотная коричневая нижняя корка с характерным рисунком капустных прожилок. Смотрелось необычно и аппетитно, даже захотелось её отломить и погрызть. Но — сюрприз…

Приземистая мохноногая лошадка под седлом, ожидающая возле дома, сама по себе была сюрпризом. И — опять волки, вокруг, не меньше десятка. Лошадка, кстати, поглядывала на хищников совершенно невозмутимо, что не могло не удивлять. Хотя, конечно, Веллекален, Волчьи Земли — чему тут ещё удивляться…

— Сядешь в седло передо мной, — сказал Данир.

Он подсадил её на лошадь и запрыгнул позади. Когда-то Катя удовольствия ради взяла несколько уроков верховой езды, они не сделали её наездницей, но всё же стали каким-то опытом. И теперь она радовалась, что эта лошадь невысокая — ехать по горной тропе, возвышаясь над ней, просто страшно, должно быть.

— Не бойся.

— Я не боюсь! — она помотала головой.

— Вот и умница. Лошади заговорённые, не упадут…

— Правда? — обрадовалась Катя, а Данир со смехом тронул лошадь.

Они были вдвоем, верхом, и рядом бежали волки. Дорога шла вверх, и они поднимались всё выше. Некоторое время спустя луна, которая спряталась было, выплыла из-за тучи, Катя бросила взгляд по сторонам и едва не закричала, вцепилась в руку Данира.

Справа пропасть, слева тоже, горы впереди и позади. Если лошадь оступится, лететь им долго. Они ехали по самой вершине длинного горного хребта, волки теперь бежали по одному впереди и позади них.

— Ссади меня, — пискнула Катя, — я лучше своими ногами пойду. Ну пожалуйста, Данир.

— Не бойся, — он крепче прижал её к себе, — волки не понимают, волнуются. Твой страх для них означает опасность, которой на самом деле нет. Ещё немного, моя. Ещё совсем немного.

Коняшка ступала невозмутимо, уверенно, словно посмеиваясь над Катиной паникой. И тропа перед ними вроде бы стала расширяться. И Катя успокоилась, прижалась плечом к груди Данира.

— Умница, — шепнул он.

— Почему волнуются волки? — шепнула она, обернувшись, — как они понимают?..

— Запах, конечно, — он говорил ей так же тихо, на ухо. — Гормоны страха меняют запах пота. Адреналин, кортизол, ещё кое-что. Ты готов драться, но и твой враг это чувствует. Носом.

Названия гормонов, однозначно чужие для сантанского языка, он произнес уверенно. Запертый в волчьей шкуре, он читал книги, журналы? Кино смотрел? Ну разумеется…

— Дани-ир, — ей стало смешно.

Она в другом мире, едет на лошади в объятиях мужчины, который к тому же волк-оборотень, кругом горы и никакой цивилизации — и она слушает лекцию про адреналин и кортизол.

— А если я готова лишь убегать? Драться — ни за что?

— Это значит, ты легкая жертва. У многих в крови не отпускать легкую жертву, потому что еда и на будущее пригодится. Но по-разному бывает. конечно. Поэтому будь спокойна, особенно рядом со мной.

— Ваша самонадеянность, мой айт, выше этих гор!

— Да, — он стиснул её так, что дышать стало трудно, и расхохотался. — Кстати, ты назвала меня «мой айт». Часто жёны нашего круга так обращаются к мужьям в официальной обстановке. Ты знала?..

— Нет, — она пожала плечами, — но Данир, я перевела и прочитала кучу ваших текстов, где-то наверняка встречала.

— Разумеется. Мы почти на месте, моя айя.

Теперь слева возвышался крутой горный склон. Еще немного — и они оказались на неширокой полянке. Данир спрыгнул с лошади и снял Катю.

— Тебя ждёт море удовольствия, любимая. Нет, не море, конечно, но ванна точно… Входи, — он подтолкнул её к темному провалу горе, но руку её не выпустил, и хорошо, темнота вокруг была беспросветной.

Пещера?..

Несколько шагов по темному коридору, поворот, качнулся тяжёлый полог, закрывающий вход. Там было большое помещение, горели лампы, много, не менее десятка, было достаточно светло. Катя уже успела отвыкнуть от яркого электрического света, заливающего всю комнату, так что столько ламп — просто роскошь. И негромкое, ласковое журчание воды, слабый запах каких-то сладко-терпких трав или цветов, и теплая влажность воздуха, и бассейн, да, целый каменный бассейн, возле которого аккуратно сложены простыни, одеяла…

Катя боялась поверить, чтобы не разочароваться. Баня?.. Тут много тёплой воды, тут можно мыться и вымыть голову?

Воды больше ванны, а удовольствия это обещает точно море!

— Тебя ждёт… погоди, я ваше слово забыл… Сеанс спа, вот, — Данир уже раздевался, бросал одежду на пол.

— Кто всё это приготовил?

— Слуги из Манша. Снимай всё. Помочь? В бассейне приятная теплая вода. В соседнем — холодная, из источника снаружи. Вон в той чаше очень горячая, — он показал на высокую круглую чашу за горячим бассейном.

Катя не возражала, когда он ловко помог ей избавиться от одежды. Бассейн был тёмный и казался бездонным, и забираться в него было немного страшно, но каменное дно оказалось гладким, ровным, а вода — именно той самой, нужной температуры, хотя немного горячее тоже было бы хорошо.

— А мыло есть? — она огляделась.

Данир подал ей флакон из толстого стекла, предварительно выдернув притёртую пробку.

Жидкость во флаконе напоминала шампунь и слабо пахла чем-то шалфейно-розовым. Надо же, а в их мире в бассейны и бани не разрешается приносить шампуни в стекле — чтобы случайно не разбить…

— И можно не бояться испортить эту воду мылом? — Катя медлила.

— Не бойся, она всюду проточная, заменится сама.

Данир присел на плоский бортик бассейна и смотрел на неё серьезно, даже с каким-то напряжением. Катя впервые могла его рассмотреть всего, без одежды. Он был худощавый, весь сплетённый из тугих рельефных мышц, и эти длинные волнистые волосы — мечта девчонок, и эти высокие скулы, и глаза… голубые, зелёные? Вообще непонятно.

— Ты очень красивый, Данир Саверин. С тебя можно слепить статую. Какой-нибудь скульптор мечтал бы получить такую модель.

— Это ты красивая, моя айя.

— Нет, я самая обыкновенная.

— Ты не смыслишь в красоте женщин, я понял, — он спрыгнул в бассейн, тихо, без брызг, у Кати получилось совсем не так ловко.

— Будешь мыться со мной? — не то чтобы это её удивило.

— Конечно. Тебя это смущает?

— Меня уже вообще ничего не смущает, мой айт…

— Тогда держись, — он притянул её к себе, и его сильные ладони с длинными пальцами музыканта прошлись по её спине, скользнули по шее, нырнули в волосы.

Он плеснул шампуня на ладонь и намылил ей волосы, медленно массируя, при этом успел пару раз тронуть губами её губы, прижаться на мгновение и отстраниться… Это не мытье, и не спа, и не… это иначе называется!

— Я тоже хочу, — она налила шампуня на ладонь.

— Давай. Я не буду сопротивляться.

Это было чертовски приятно — вот так прикасаться, скользить, дотрагиваться и уворачиваться, брызгаться и смеяться, погружаться в мягкую ласковую воду, смывая мыльную пену, чтобы тут же снова сплестись в объятиях, и говорить какие-то глупости, и повиснуть на шее Данира, обхватив его ногами, и долго целоваться, прижимаясь спиной к тёплым мокрым камням.

Потом они занимались любовью на одеялах возле бассейна, и Катя боялась прогнать это зыбкое, такое волшебное ощущение какой-то нереальности происходящего. Да, всё закончится… потом. Никогда…

— Где ты был раньше, Данир?..

— С тобой. Я давно с тобой, ты просто не знала.

— А давай здесь жить? Это же райское место. Сюда точно никто не придёт?

— Мы вернёмся сюда ещё не раз, — она слышала его улыбку, — Нам никто не помешает, не беспокойся. Ни в коем случае.

Кажется, он удивился, услышав негромкий волчий рык снаружи, из-за полога — так был уверен, что не помешают?

— Подожди меня. Я узнаю, в чём дело, — и, быстро одевшись, вышел.

Катя села, обхватив колени руками, потрясла головой, приходя в себя. Что случилось? Хорошо бы ему не пришлось опять вытаскивать кого-то из расщелины…

Нет. Вчерашнее происшествие было чем-то совсем простым и так хорошо закончилось — подсказал ей внутренний голос. Недавно к Даниру приходили люди, чтобы переложить на него какие-то проблемы — значит, теперь ситуация может быть сложнее и неприятней. Точнее, не может быть, а будет, уже есть — там, снаружи, что-то происходит.

Она встала, завернулась в простыню — вдруг кто-то заглянет, — и стала разбирать и расчесывать подсохшие волосы, мысленно поблагодарив «слуг из Манша», которые не забыли доставить сюда и расчески, и какие-то щеточки и флаконы — неважно, зачем всё это, но ура расчёске! Она была готова, когда вернулся Данир — одета и с заплетёнными в косу волосами.

Он одобрительно кивнул. И был точно встревожен и смотрел с сомнением. Она поняла верно — что-то произошло.

— Нам придётся кое-с-кем поговорить, моя. Не пугайся. Не хочу оставлять тебя, поэтому пойдёшь со мной. Просто постоишь за моей спиной.

— Данир?..

— Надо разобрать дело. Суд старост все решил, но… Короче, я последняя инстанция и не могу отказать. Ты теперь жена айта этих земель, поэтому лучше будь в курсе, — он был смущён, недоволен, это Катя видела ясно.

— Что-то очень неприятное, да?

— За некоторые проступки тут принято наказывать. Как и всюду. Просто бывают разные границы дозволенного и разные наказания.

— Ты готовишь меня к чему-то совсем гадостному, да?..

— Прости. Надень вот эту куртку вместо кафтана, — он взял куртку из незамеченной Катей стопки вещей, развернул, встряхнул. — Рукава опусти насколько можно, чтобы запястья были не видны. Кольцо пусть всё видят. И надень эту юбку…

Юбка была широкая, странная, синего цвета и не сшитая по бокам, из материала, напоминающего очень тонкое сукно и с широкой золотистой каймой по подолу.

— Юбку поверх платья?..

— Да, именно так это и носят, — он помог ей затянуть застёжки и поясок.

На голову полагалось надеть мягкую расшитую шапочку, к счастью, маленькую и вполне удобную.

— Данир, ты ведь не заставишь меня смотреть на какую-нибудь показательную порку? — с нехорошим предчувствием уточнила Катя.

— Смотреть точно не заставлю, — он взял её за руку, переплетя пальцы.

Снаружи их ждали. Пятеро мужчин рядом с осёдланными лошадьми, десятка два волков — больше, чем их недавно сопровождали, и невысокая женщина в темной одежде, коротая сидела на земле… точнее, стояла на коленях, нагнувшись к самой земле.

Мужчины вразнобой поклонились Кате, разглядывая её кто с интересом, кто с недоумением.

— Моя жена, айя Катерина, — назвал её Данир громко и кратко.

Ещё один мужчина подошёл, протягивая руки:

— Данир! Как ты вовремя вернулся, мой айт!

— Кайнир! — воскликнул Данир обрадованно, обняв его, и оглянулся на Катю, — мой друг. Моя жена.

Кате Кайнир поклонился, как и все остальные, и поспешно отвернулся.

— Пойдём, прошу тебя, — Данир осторожно поднял за плечи сидящую на земле женщину. — Если только можно что-то сделать… — и подтолкнул её к одному из мужчин.

Ему подвели лошадь. Он опять сначала подсадил Катю, потом вскочил в седло сам.

— Ничего там не сделаешь. Подтверди приговор и уезжай скорее, чужеземцы не любят на такое смотреть, — он кивком показал на Катю. — Я бы хотел помочь дочери Кайсариха, но глупая девчонка сама всё портит. Да и куда уже сильнее портить? Так унизить свой род!

— Понял, — и Данир толкнул коленями лошадь.

То ли он согласился с советом «подтвердить и уезжать», то ли просто сообщил, что услышал.

Они снова двинулись по тёмной горной тропе в окружении всадников и волков, но теперь Катю беспокоила не дорога, а то, что ожидало их в её конце.

— Что случилось? — спросила она Данира, когда их окружение оказалось максимально далеко. — Что натворила эта дочь Кайсариха?

— Недозволенный брак, — ответил он нехотя. — Тебе это странно. Хотя кое-где и у вас за это не хвалят. Точнее, много где. Ты просто жила вдали от таких вещей.

— Ага, значит, она не убила, не украла, не подожгла, она просто не так замуж вышла?

— Да, — скупо подтвердил Данир.

— Как именно не так?

— Она волчица. Пусть и не двуликая. Из уважаемой семьи. Я всю жизнь знал её отца. А она выбрала в мужья кумата.

— Кота?! — перевела Катя.

— Именно, — в голосе Данира скользнуло и недоумение, и отвращение одновременно.

«Она не девушка для меня, вообще. Женщины куматов — не женщины для нас». — сказал он недавно про Гетальду из рода Туи.

Она помолчала, осмысливая и не очень понимая, потом толкнула Данира плечом.

— Ты говорил, что не воспринимаешь Гетальду как девушку. Как женщину. Мне показалось даже, что ты её и как человека не очень воспринимаешь. Почему же она… эта девушка… почему она захотела замуж за кумата?

Данир тоже не торопился с ответом.

— Наверное, потому, что у одноликих это не так отчётливо.

— Ну конечно. У них ведь нет звериной ипостаси. Они только люди. Оба, и она, и тот кумат.

Это Кате уже было вполне понятно.

— Нет! — резко возразил Данир. — Она всё равно волчица и дочь волка. Это всегда было запрещено.

— Ну да. У неё обоняние острее, чем моё, но ему далеко до твоего, правильно? И если тот кумат тоже без второй ипостаси, то есть не бывает котом… Она чувствует в нём мужчину, а никакого не кота. И ты, кстати, в человеческой ипостаси для меня ни разу не волк, а просто мужчина.

— Катя, — он на секунду притиснул её к себе, чуть ли не впервые здесь назвав по имени, — не надо ничего такого говорить. Пожалуйста.

Она послушалась, замолчала. Кстати вспомнилась народная сказка про кота, которого выгнали из дома в лес, он женился на лисице и обманул кучу зверья, включая волка и медведя, чтобы запастись провиантом и жить с лисой поживать. Детская сказочка, и никому отчего-то даже в голову не приходит поинтересоваться, является ли лиса парой для кота, как она ему по запаху — женщина или нет? А тут — до какой только галиматьи не додумаешься…

Сказка потому что. Игра. И предназначена для другого. А тут…

— Если это всегда было запрещено, значит, всегда было, что запрещать, — сказала она Даниру. — Всегда находились такие, кто влюблялся вопреки этому запрету.

— Это всегда было редкостью, моя. Можно за много лет ни разу с таким не столкнуться. Тебе не повезло. Прости.

— Их хоть не убьют за это? — вырвалось у неё почти случайно.

Данир промолчал, опять обнял её крепче — и это было ответом.

На широкой каменистой площадке возле двух одинаковых круглых башен собралось много людей. Горели несколько костров, и луна снова выглянула и, кажется, считала своим долгом обеспечить достойное освещение для места действия. Приехавших встретили сдержанным гулом. Данир соскочил с лошади, снял Катю, подхватив её за талию, а потом приветствовал собравшихся, подняв вверх раскрытые ладони. Ему отвечали приветственными криками, и множество ладоней взметнулось вверх. А потом вдруг все разом поклонились, прижав к груди правую руку. Данир ответил наклоном головы, руку он тоже прижал к груди.

— Люди Манша приветствуют своего айта, айя, — услышала Катя тихий голос Кайнира у своего уха. — Они дают понять, что примут его решение как волю Великой Матери и Великого Отца, и никто не посмеет роптать. Айя, если что, прошу меня простить, но мне показалось, что вы хотите пояснений.

— Благодарю, — сказала Катя.

Данир явно тоже это слышал, но не повернул голову. Его лицо стало суровым, напряженным, и Катя подумала, что он вовсе не рад олицетворять волю богов, тем более что наверняка никто не сомневается, чем дело кончится. Всё решено, но айт Данир должен сыграть свою роль.

Их обступили. Здесь были и женщины, по крайней мере, Катя стазу увидела трёх, одетых примерно так же, как и она сама, и вооруженные мужчины — на поясах почти у всех были мечи. И волки тоже были тут, полукольцом окружили сзади. Надо же, просто кино!

Немного отдельно толпились люди, одетые проще — мужчины и женщины разных возрастов и даже дети, и Катя с изумлением разглядела среди них Миха, сына Турей. Наверное, это были жители окрестных деревень. И еще одна группа, которая тоже отличалась внешним видом и одеждой — десятка два мужчин и несколько женщин, женщины были одеты примерно так же, как Гетальда из рода Туи. Куматы?

Виновников происшествия Катя увидела последними. Парень и девушка. Они стояли спиной к спине, связанные, точнее, привязанные друг к другу веревкой. Девушка была маленькая и хрупкая, парень — темноволосый, тоже щуплый, выше её на голову. А недавно Катя решила, что всё куматы маленького роста — коты ведь, и Гетальда была невысокой. Здесь наоборот — маленькая волчица и довольно рослый, хоть и худой «кот».

— Почему они уже в таком положении? — тихо спросила Катя у Кайнира, который остался рядом с ней. — Ведь приговор ещё не вынесен.

— Вынесен, большим судом старост согласно законам Веллекалена. Но родители попросили милости у айта.

Значит, об этом Данир сетовал, что ему как хозяину не дают покоя, и отправился с ней в баню…

Вряд ли она забудет это когда-нибудь.

— Это одно из восьми дел, решённых сегодня судом, — как будто прочитал её мысли Кайнир. — Самое простое. Остальные касались торговых сделок.

Данир оглянулся, посмотрел на них обоих. Пристально. Промолчал.

— Как видно, наша айя наивна и несведуща, — тоже негромко заметила высокая женщина в тёмно-синем, её шапочка была обильно расшита золотом и камнями.

— Тебе не нужно волноваться об этом, тётушка Орна, — тут же отозвался Данир, вроде почтительно, но было ясно, что даму попросили помалкивать. — Я хочу услышать.

Видимо, это «услышать» было общепринятой формулировкой, потому что вышел человек с чем-то вроде кожаного планшета с бумагами в руках и объявил четко и громко:

— Преступное сожительство между Жемайей Кальк, волчицей из рода Кальков, и Саматом Уянном доказано и признано, а также то возмутительное обстоятельство, что между волчицей и куматом был заключён брак по обычаю куматов. Смягчающих вину обстоятельств нет. Намерения раскаяться тоже нет. Единственно возможный приговор — смертная казнь.

— Данир, пожалуйста… — в панике прошептала Катя.

— Не переживайте так, айя, — посоветовал Кайнир. — Вы не увидите ничего неприятного. Преступников просто столкнут вот с того обрыва.

Катя в изумлении уставилась на «друга». Он идиот?..

— Помиловать нельзя, айя, — тот развел руками. — Это законы, написанные кровью.

Данир сам приблизился к осужденным. Катя пошла следом, страшась остаться одной среди чужих хотя бы ненадолго, несколько волков неотступно следовали за ними.

— Жемайя, ты действительно не желаешь раскаяться и отказаться от этого противоестественного брака, заслужить прощение своего рода и своей крови? — ровным голосом спросил Данир у девушки.

— Нет, айт Данир, не хочу.

— Почему? Ведь для тебя это означает жизнь.

— И как же я буду жить эту жизнь? — девушка взглянула на него исподлобья.

— У тебя получится, уверен. Предлагаю попробовать.

Она отрицательно качнула головой.

— Ты ведь на другое рассчитывал, Самат Уянн? — обратился Данир к парню, теперь в его голосе добавилось эмоций. — На то, что скоро Манш будет ваш? Вы потеряли осторожность раньше времени? Иначе зачем было жениться тайно?

— Манш будет наш? — парень повернул к нему голову, — это хорошо бы. Мы не пустим сюда магов. Это вы продали землю предков, вы, волки. И да, если так, то я вдвойне жалею о нашей неосторожности.

— Я услышал, кумат. Жемайя, я предложил тебе дважды, — он отвернулся от них, взял Катю за руку.

Парню, значит, он не предложил раскаяться, искупить и жить. Ему такого варианта не полагалось.

— Прикажи привязать нас лицом друг у другу, айт, — вдруг попросил кумат. — Мои деды жили на земле Манша и были преданы Саверинам, так неужели ты пожалеешь нам такой маленькой милости?

Катя с ужасом смотрела на Данира. Он сейчас утвердит приговор, и?..

Законы написаны кровью?..

— Тихо, моя, — сказал он. — Мы ещё не закончили.

Остановившись между толпой и приговорёнными, он опять поднял руки, как при приветствии, и громко сказал:

— Мы, волки — дети Великой Матери. Куматы тоже её дети. И пусть мы славим её в разных храмах и святилищах, наверняка она любит и направляет всех своих детей. И мне захотелось узнать, как она относится конкретно к этим двоим, — он кивком показал себе за спину, где остались маленькая волчица и кумат. — Меч и чашу мне!

Стало очень тихо, а потом по толпе пробежал громкий и недовольный ропот.

К ним подошёл высокий пожилой мужчина.

— Не нужно, Данир. Это просто глупо, — он недовольно грянул на Катю. — Они тоже так считают, смотри, — он показал на куматов, — они не хотят, чтобы ты тратился на защиту одного дурака!

Толпа куматов тоже заволновалась, от неё отделились две старухи и заковыляли к Даниру, поклонились.

— Не надо зря беспокоить Великую Мать, айт Саверин! Нам ещё понадобится её милость! — сказала та, что была старше.

Катя с недоумением смотрела на всех поочерёдно. Только что чуть отлегло от сердца — и на тебе! Если богиню можно спросить, чтобы это ни значило — почему бы не спросить? Это ведь шанс…

— Не хочу одно и то же повторять дважды, — отчеканил Данир. — Меч и чашу мне!

И то, и другое скоро принесли, из ближней башни. Принесли со всем почтением: на огромном блюде, застланном большим красным платком с золотой каймой, лежали довольно короткий меч с широким у рукояти лезвием, который сужался к концу, и серебряная чаша с узором из листьев и оскаленной мордой волка. Блюдо поставили на землю перед Даниром.

— Смотрите все! — бросил он присутствующим, которые поторопились приблизиться и обступить со всех сторон.

Старухи-куматки остались в первом ряду, и тот пожилой, что отговаривал, и дама, что сетовала на наивность Кати — перед ней расступились, пропустили…

Кто эта дама, интересно?

— Уведи мою жену, Кайнир, — Данир взглянул на Катю, потом на своего разговорчивого друга.

Её прогоняют?!

— Данир, пожалуйста, я хочу это видеть! Мой айт… я прошу… — она попыталась сказать, как положено, хотя кто его знает, как следовало говорить и вообще вести себя в такой ситуации!

— Ладно, — не стал он настаивать. — Приготовься меня перевязать, Кайнир.

— А всегда готов, ты знаешь… — сразу отозвался тот, в то время как на просьбу увести Катю даже не пошевелился.

— Ты так самоуверен, мой айт, — сказала дама, которая уже начала Катю раздражать. — Не надо оскорблять Великую Мать-владычицу.

Кто это такая, интересно, и где она разглядела оскорбления?!

Данир на даму не обращал внимания.

— Жизнь волчицы и кумата. Я спрашиваю, вы видите, — сказал он негромко, взял меч и осторожно рассек себе кожу на предплечье.

Кровь потекла. Все, кажется, разом вздохнули и затаили дыхание, и Катя тоже. Данир развернул меч, чтобы было видно всем, приложил его к ранке, дав крови течь вниз по клинку, который он держал над чашей. Казалось бы, кровь должна по клинку стекать в чашу. Странный обряд. В чем смысл?..

Кровавая дорожка достигла края клинка, но в чашу не упало ни капли. Кровь… Катя глазам не верила. Кровь, казалось, впитывалась в сталь клинка. Текли новые и новые капли — и впитывались, почти достигнув острого конца меча.

— О Великая Мать, твоя воля священна! — прошептала старуха-куматка.

Обе они упали на колени и хором запели что-то заунывное и непонятное. Среди людей-волков и людей тоже некоторые становились на колени, закатывали глаза и бормотали молитвы, кто-то просто прижимал руки к груди и молчал, кто-то плакал, кто-то благодарил. Только обычные волки вели себя невозмутимо — так же сидели полукругом и ждали. И всё равно было удивительно тихо для завершения такого ритуала. Катя была в замешательстве — случилось хорошее или плохое? Что вообще происходит?..

И что-то изменилось. Что-то осязаемо и невозвратно изменилось — в окружающих, в Данире — кажется, он даже стал выше ростом, а его глаза — ярче, и в Кайнире — его лицо теперь не выражало сомнений, он смотрел прямо и немного восторженно, а вот дама, которая успела не понравиться Кате — она выглядела так, словно у неё что-то отобрали…

— Плохой знак, — мрачно заявила дама. — Это конец для Манша. Когда всё переворачивается — это близкий конец!

Кайнир поспешил накрыть зловещую чашу краем платка — кто знает, почему вполне красивая вещь теперь казалась Кате такой отталкивающей[N1], — и уже бинтовал руку Данира полосой ткани, которую извлек из сумки на поясе.

— Я бы тебя попросил, айя Орна, держать при себе дурные мысли, — сказал Данир.

— Разве это не очевидно всем, кто не слеп и не глуп? — не унималась женщина. — Разве после этого у кого-то ещё останется надежда жить на этой земле?!

— А ты, случайно, не мнишь себя умнее и прозорливей Великой Матери, айя Орна? — уточнил Данир.

И та, уже открыв рот, тут же его закрыла.

– Лучше порадуйся за меня! — посоветовал Данир, — разве нельзя одно и то же трактовать по-разному? Развяжите их, — он показал на молодожёнов, судьба которых решалась тут столь интересным образом.

Никто и не подумал позаботиться, чтобы они оказались ближе и тоже что-то видели.

— Жемайю Кальк приказываю отправиться в святилище Уттар и служить там младшей послушницей, — сказал Данир. — А Самата Уянна — в Манш, в Серую башню. Кмитих и Вальх, вы отвечаете за их жизни своими. Дальнейшее я решу после.

Катя снова ушам своим не поверила. Приговорённых к казни оправдали — вот так?!

Два Волка молча поклонились, прижав руки к груди.

— Может быть, ты желаешь проследовать с ними в Манш, айт Данир, — любезно поинтересовалась та самая айя Орна. — Всё для вас готово. Айе Катерине понравится. Мы очень старались.

— Нет, айя Орна. Нам с женой хочется ещё немного побыть вдвоём, — отказался Данир.

— У айи Катерины будут пожелания? — не отставала та.

— Не в этот раз. Мы благодарим и уезжаем, — и он за руку повёл Катю к лошади.

Садясь с Даниром в седло, она оглянулась на освещённые окна башен, на почти догоревшие костры, на людей — с каждым можно было при желании встретиться взглядом. Люди не расходились, и она ощущала неуклонное внимание этой толпы, — они провожали своего лорда. То есть айта, конечно! Люди? Не только, ещё волки и коты. Или не только они? Но тон задают волки-оборотни! И её муж тоже волк-оборотень! Причем главный на этом конкретном пятачке земли! И это не кино, совсем не кино!

Женщина, которую Катя видела на коленях возле спа-пещеры — кто знает, как правильно следует называть то место? — подошла к ним, схватилась за стремя и коснулась лбом сапога Данира.

— Пусть Мать будет с тобой, айт!

— И тебе её милостей, волчица, — ответил Данир, — присылай сына в замок, буду ждать.

— Спасибо, айт…

Катя решилась с ним заговорить, лишь когда они опять оказались одни на горной тропе, только волки бежали вокруг — не оборотни, но тоже верные слуги Данира.

Она откинула голову, потёрлась затылком об его плечо, привлекая внимание.

— Ты испугалась, моя? Всё будет хорошо, — он мазнул губами по её виску.

— Данир, почему ты вынес такой странный приговор? Отправил их по разным тюрьмам? Жуть какая!

— Тебя это больше всего волнует? — он усмехнулся. — Моя добрая айя. Я приговорил их к жизни — чем такой приговор плох? Не переживай за них. Есть жизнь — будет и всё остальное. Возможно, не здесь. Пока иначе нельзя.

— Жаль. А что это был за фокус? Как он делается? И в чём смысл?

— Фокус? — Данир удивился. — А, ты про меч и чашу? Это не фокус, моя. Это магия. Меч, чаша, кровь Саверинов, эта земля, клятвы предков и присяга, которую я давал в тринадцать лет. И они все мне присягали тогда, люди Манша. Поэтому, как бы некоторые ни относились ко мне сейчас, они рассчитывают на меня, а я на них. И деться мне некуда.

— Значит, то, что случилось?..

— Да, у вас бы сказали — чудо. Но это к лучшему. Я заодно подтвердил права на Манш, хорошо, что все это видели.

— А почему ты сразу этого не сделал?

— Потому что, если бы ответ Матери был отрицательный, это означало бы кое-что плохое для меня. Хотя подтверждение моих прав тоже было бы налицо, — кажется, он опять смеялся, чуть-чуть.

— Что-то совсем плохое? — она хотела повернуться, он удержал.

— Знаешь, я почему-то был уверен, что всё получится.

— Ты чем-то рисковал, да? Ты это сделал… почему?

— Признаться тебе честно? — он опять крепче сжал её в объятиях, как не раз до этого. — Врать не хочется. Я беспокоился о себе. О нас. Вёл себя как подлый эгоист, не подверженный идеям добра ни на медяк. Ты ведь долго не простила бы мне эту казнь, верно?

— Данир?.. — она всё-таки повернулась к нему, посмотрела ему в лицо.

Насмешка не уходила из его голоса, но взгляд был очень серьезным.

— Во-от. А у нас так мало времени. Хоть и не хочется помнить об этом, но приходится. Я не хочу терять тебя даже ненадолго. Я готов был ухаживать, добиваться, хоть месяц или сколько — это уже было счастьем по сравнению с тем, что я имел в вашем мире. Но я очень рад, что всё получилось быстрее и ты уже моя. Я разочаровал тебя?

— Нет, — она качнула головой.

Действительно, совсем не кино. В кино отважный герой высказался бы как-нибудь более возвышенно и благородно. Ответ Данира не очень подходил герою, но это не отменяло того, что сделано — приговор маленькой волчице и кумату отменён.

— А если бы эта ваша Великая Мать отказала? Про тех двоих понятно, но чем бы это было для тебя?

— Говорю же, я почувствовал, какой будет результат. Мать великодушна, — Катя опять почувствовала его губы на своей шее.

— Ты не собираешься рассказывать мне все, да? — вырвалось у неё. — И про этот обряд, и про твое проклятье?

— А ты? — он перестал её целовать, отстранился немного.

— Данир… Прости, — вздохнула она, и даже расплакаться захотелось. — В моей жизни есть такое, что тебе совсем не нужно — это раз, ты огорчишься — это два… И для нас с тобой это неважно. Ты твердишь, что времени мало… Вот и всё…

— Понятно, моя. Ну вот, и я рассуждаю в точности так же.

Позже, в хижине, лежа в объятиях спящего Данира, Катя не могла заснуть. Он вот уснул тут же. А она…

Какие только мысли не приходили в голову. А вопросов было — спрашивать и спрашивать. Как жить в этом сумасшедшем мире? И как это теперь — расстаться? И понятно ведь, что этот выход для них единственный, и всё уже решено.

«Но Данира ещё можно спасти. Если узнать ключ» — как наяву прозвучал в её мыслях голос айи Лидии.

Храм Богини-Матери в городе Харрое.

Богини-Матери. Великой Матери. Речь об одной богине, надо думать. Она ведь не ошиблась, именно Харрой? Север Веллекалена. Сначала следовало попасть в столицу королевства, а потом долго добираться до Харроя — по словам айи Лидии. Там объявилась особо одарённая жрица. Айя Лидия обещала сопровождающих и золото, чтобы оплатить услуги этой одарённой!

В шкатулке, кажется, был платок с кровью Данира. И конечно, лучше не у него, не у Данира, расспросить про город Харрой…