Глава 47

Время тянулось мучительно медленно. Лавиния сидела на полу рядом с рыдающей Елизаветой, гладя её по волосам и тихо повторяя бессмысленные утешительные слова. Сама она словно застыла внутри, горе было слишком огромным, чтобы его можно было сразу осознать.

Елизавета постепенно успокаивалась, всхлипывания становились реже. Она подняла заплаканное лицо и попыталась взять себя в руки: выпрямила спину, вытерла глаза платком. Но руки её заметно дрожали.

— Мне… мне надо к матери, — прошептала она срывающимся голосом. — Она… она одна…

Елизавета попыталась встать, но ноги не держали. Лавиния осторожно помогла ей подняться и поддержала за локоть.

— Идемте вместе, — тихо сказала она.

Елизавета не возражала. Они медленно пошли по коридору. Елизавета опиралась на Лавинию, пытаясь идти ровно, но каждые несколько шагов её тело содрогалось от сдерживаемых рыданий.

В будуаре графини царила полутьма. Тяжёлые шторы были плотно задёрнуты, не пропуская яркий солнечный свет, которым был залит сад. Горела лишь одна лампа на столике, отбрасывая неверные тени.

Графиня сидела неподвижно в кресле, глядя прямо перед собой пустыми глазами. При их приближении она даже не шевельнулась, словно не слышала шагов.

— Мама? — позвала Елизавета, отпуская руку Лавинии и делая несколько неверных шагов к матери.

— Мой мальчик, — тихо прошептала графиня, словно не слыша дочери. — Мой Алеша… Я так и знала. Материнское сердце чует.

Елизавета бросилась к ней на колени, схватила её руки.

— Мама, милая мама…

Но графиня продолжала смотреть в пространство, бормоча что‑то неразборчивое. Лавиния подошла ближе и с тревогой заметила, как бледно лицо свекрови, как затруднено её дыхание. Губы графини приобрели синеватый оттенок.

— Елизавета, — негромко, но позвала Лавиния. — Вашей матери плохо с сердцем.

Елизавета испуганно посмотрела на мать, словно только сейчас заметив её состояние. Она попыталась сосредоточиться на словах Лавинии, но мысли разбегались.

— Капли… — растерянно прошептала она. — У нее должны быть сердечные капли, но я… я не помню, где…

Лавиния осторожно приблизилась к графине:

— Наталья Константиновна, где вы держите лекарства? Ваши сердечные капли?

Но женщина не реагировала на обращённые к ней слова.

— Мой мальчик, — шептала она. — Мой Алёша…

Лавиния быстро прошлась по комнате. У стены стоял небольшой шкафчик, она открыла дверцы, но внутри оказались только книги и рукоделие. Подошла к туалетному столику, выдвинула верхний ящик: косметика, пудра, духи. Второй ящик — письменные принадлежности. В третьем лежали какие-то флакончики, но все с парфюмерией.

— Елизавета, — позвала она, не отрываясь от поисков. — Подумай, где ещё могут быть лекарства?

Но Елизавета только беспомощно качала головой, держа руки матери.

Лавиния решительно подошла к двери и дёрнула за шнурок звонка. Через несколько минут появилась горничная.

— Маша, — сказала Лавиния, стараясь говорить спокойно, — где графиня обычно хранит свои лекарства? Сердечные капли?

— В спальне, барыня, — быстро ответила горничная. — В комоде, в левом ящике. Валериановые капли и ещё какие-то от сердца.

— Принесите, быстро.

Горничная поспешила прочь. Лавиния вернулась к креслу графини, опустилась рядом с Елизаветой на колени.

— Наталья Константиновна, — мягко позвала она. — Как вы себя чувствуете?

Свекровь наконец повернула к ней голову. Глаза её были затуманены болью.

— Лавиния, дорогая, — прошептала графиня. — Мой сын… моего сына больше нет.

Созерцание материнского горя, звук тихих, полных отчаяния слов, переполнили чашу её собственной печали. Слёзы, которые до того момента никак не могли пролиться, медленно потёкли по щекам.

— Я знаю, — тихо проговорила Лавиния, осторожно сжимая холодную руку свекрови в своих. — Я знаю.

Горничная вернулась с маленьким флакончиком валериановых капель. Лавиния вытерла глаза и, стараясь успокоиться, накапала тридцать капель в стакан воды.

— Выпейте, пожалуйста, — сказала она, поднося стакан к губам графини. — Это поможет успокоиться.

Графиня покорно выпила лекарство. Через несколько минут дыхание её немного выровнялось, хотя бледность не прошла.

— Мама, вам нужно лечь, — мягко сказала Елизавета. — Пойдемте в спальню.

Лавиния и Елизавета осторожно помогли графине подняться с кресла. Наталья Константиновна с трудом держалась на ногах, опираясь на их руки. Они медленно проводили её в спальню и уложили в кровать, не раздевая, только сняли туфли и накрыли пледом.

Валериановые капли медленно делали свое дело, дыхание графини стало глубже и ровнее, и вскоре она заснула. Лавиния и Елизавета тихо вышли из спальни, осторожно прикрыв за собой дверь.

В коридоре воцарилась тишина. Елизавета прислонилась к стене, словно у нее не было сил идти дальше.

— Нам нужно готовиться к панихиде, — тихо сказала она. — Послать извещения знакомым, заказать заупокойную службу… И траурные одежды, нам всем понадобятся траурные одежды.

Лавиния кивнула, но в голове у нее вертелся один мучительный вопрос:

— Елизавета, а когда… когда привезут Алексея? Когда будут похороны?

Елизавета медленно покачала головой.

— Его не привезут, — тихо сказала Елизавета. — Его уже похоронили там, где он погиб. При полку. У нас есть только официальное извещение о смерти.

Эти слова обрушились на Лавинию как удар. Значит, никаких похорон не будет? Никакого прощания? Только пустая панихида по человеку, чье тело лежит где‑то далеко, в чужой земле?

— Но… но как же… — прошептала она.

— Так принято на войне, — горько объяснила Елизавета. — Офицеров хоронят там, где они пали. А семьи служат панихиды по душе усопшего.

Это была ещё одна жестокая рана. Даже попрощаться с ним они не смогут. Алексей навсегда останется где‑то под Плевной, в братской могиле с товарищами по оружию.

— Значит, панихида, — сказала Лавиния, стараясь взять себя в руки. — Когда её лучше назначить?

— Через три дня, — ответила Елизавета. — Этого времени хватит, чтобы известить всех знакомых и подготовиться. А ещё нам понадобятся траурные одежды. Я знаю одно ателье на Невском, где смогут в кратчайшие сроки подготовить все необходимое для нас троих.

Лавиния слушала и понимала: теперь на долгие месяцы её жизнь будет окрашена только в чёрный цвет.