Глава 46

Весна не принесла Лавинии облегчения. «Быстрой войны», о которой так уверенно говорил Алексей, не случилось. Март и апрель прошли в тревожном ожидании вестей, май — в попытках смириться с тем, что полномасштабная уже началась. Единственное, что успокаивало, Алексей служил при штабе и не участвовал в активных боевых действиях. Дипломаты редко попадают под пули.

В доме Мещерских жизнь шла своим чередом. Графиня продолжала принимать гостей, хотя и реже, чем обычно. По вторникам к ней по-прежнему приходили дамы из ближайших знакомых семей. Они обсуждали благотворительные мероприятия в пользу раненых воинов, делились последними новостями и слухами о ходе военных действий. Четверги были посвящены домашним делам: графиня выслушивала доклады управляющего, давала указания о ремонте в дальних комнатах, решала вопросы с прислугой.

Елизавета и вовсе вела себя так, словно ничего не изменилось. Она регулярно посещала заседания Физико-химического общества, активно переписывалась с учеными коллегами из Москвы и Казани, продолжала свои научные изыскания.

— Работа — лучшее лекарство от тревоги, — говорила Елизавета, когда графиня иногда делала ей замечания о том, что не стоит так много времени проводить в лаборатории. — Наука не ждет, и если я сейчас отстану, то потом будет очень трудно наверстать упущенное.

Единственной же отдушиной для Лавиния стала переписка с Анной и Оливией. Письма из далекой Англии приходили реже, чем хотелось бы, но зато приносили с собой дыхание спокойной, размеренной жизни. Анна писала о своей радости: они с Тристаном ждали первенца к осени. «Тристан так волнуется, что стал даже больше заботиться обо мне, чем раньше, — писала она. — Иногда мне кажется, что он готов носить меня на руках, лишь бы я не споткнулась. Такой милый!»

Оливия же поделилась совершенно неожиданной новостью: к ней посватался молодой человек — мистер Дамиан Хендрик, младший сын влиятельного банкира. «Он не очень красив, но добр и умен, а главное: относится ко мне с искренним уважением, — писала сестра Эдриана. — Я думаю, что отвечу согласием. Лавиния, дорогая, скажи, сможешь ли ты приехать на мою свадьбу следующей весной? Мне так хочется, чтобы рядом была моя самая близкая подруга!»

Лавиния отложила письмо и задумалась. Следующая весна… К тому времени Алексей должен вернуться. Конечно, она сможет поехать. Может быть, они поедут вместе. Это будет замечательный способ забыть об ужасных месяцах разлуки.

К середине лета Лавиния наконец смогла расшевелить себя. Месяцы ожидания истощили её, с каждым днем она чувствовала себя все слабее. Аппетит почти совсем пропал, и теперь она ела через силу, лишь чтобы не падать в обморок. По утрам кружилась голова, руки дрожали, а вечером накатывала такая слабость, что она едва доходила до постели. Она понимала: если продолжит изводить себя тоской, то может просто не дождаться возвращения мужа.

Надо взять себя в руки, хотя бы внешне. Она начала вставать в разумное время, спускаться к завтраку, читать книги. Стала отвечать на письма подруг более развернуто, даже попробовала перевести небольшую статью из русского химического журнала на английский язык. Журнал она взяла у Елизаветы, надеясь, что привычная работа поможет отвлечься от мрачных мыслей. В статье профессора Энгельгардта речь шла о новых методах анализа органических соединений — когда-то такой материал увлек бы ее, заставил погрузиться в научные размышления. Но теперь это почему-то ощущалось как способ занять ум чем-то осмысленным.

Но от участия в общественных мероприятиях она по-прежнему отказывалась, предпочитая проводить время в своей комнате или в библиотеке. Когда к графине приходили гости, Лавиния лишь показывалась в гостиной, вежливо здоровалась и тут же находила повод удалиться. На научные встречи Елизаветы она тоже не ходила. Слишком тяжело было вспоминать, как они посещали их вместе с Алексеем, как гордился он её успехами.

И жизнь текла в этом странном ритме, внешне спокойная, размеренная, но с постоянным подспудным напряжением ожидания.

В этот день Лавиния сидела в кресле у окна с томом Пушкина в руках, пытаясь сосредоточиться на стихах, и не соскальзывать каждые несколько минут в мысли об Алексее.

Дверь распахнулась с такой силой, что Лавиния вздрогнула и уронила книгу. В комнату ворвалась Елизавета. Лицо её было бледным, глаза горели лихорадочно.

— Ну что, довольна? — выпалила она, не поздоровавшись. — Наконец-то получила то, чего хотела!

Лавиния растерянно подняла книгу с пола.

— Лиза? О чем ты говоришь?

— О том, что теперь можешь наводить здесь свои порядки! — Елизавета шагала по комнате, размахивая руками. — Мебель переставлять, прислугу менять, всё по-своему устраивать! Бедная сиротка наконец-то обрела достойное пристанище!

— Лиза, я не понимаю… Что случилось?

— Не притворяйся! — Елизавета развернулась к ней лицом, и Лавиния увидела слёзы на её щеках. — Думаешь, мы не знаем, зачем ты вышла за него замуж? Высокородная аристократка без гроша за душой! В Англии никто не хотел жениться на бесприданнице, как бы знатна ни была твоя фамилия. А тут подвернулся богатый русский граф…

Лавиния попыталась встать, но ноги не держали.

— Лиза, пожалуйста, объясни спокойно…

— Объяснить? — Елизавета рассмеялась истерично. — Ты же наверняка уже прикидываешь, какую комнату займешь, когда выгонишь нас на улицу! Теперь ты тут полная хозяйка, а мы с матерью — твои нахлебки!

— Хозяйка? Лиза, что произошло?

— Только что был курьер из министерства! — выкрикнула Елизавета. — Письмо от командования. Мой брат погиб! Убит!

Мир вокруг Лавинии завертелся. Алексей… убит…

— Но… но он же служил в штабе, — прошептала она. — Как он мог попасть под огонь?

— На наши позиции под Плевной напали превосходящие силы турок! — Елизавета всхлипывала, но продолжала говорить сквозь слёзы. — Тысячи погибли! Тысячи! В том числе и он… И теперь ты хозяйка в этом доме, всё имение твоё!

Лавиния почувствовала, как сознание ускользает. Алексей… её Алексей… больше нет. Никогда не вернется.

А Елизавета вдруг сломалась. Колени подогнулись, и она опустилась на пол прямо посреди комнаты.

— Мой братик мертв… — рыдала она. — Мой милый братик…

Все наигранное бешенство мгновенно пропало. Осталось только горе — чистое и безумное. Елизавета сидела на полу и плакала навзрыд, уткнувшись лицом в ладони. От умной, сдержанной женщины, которая месяцами держала себя в железных рамках, не осталось и следа.

Сердце Лавинии готово было остановиться. Комната поплыла перед глазами. К горлу подкатила тошнота, в ушах зашумело. Лавиния судорожно пыталась вдохнуть, но грудь будто сжималась железным обручем. Чёрные пятна заплясали перед глазами, и она поняла, что вот‑вот потеряет сознание. Она попыталась схватиться за подлокотник кресла, но рука не слушалась. В голове гудело, мир вокруг темнел…

Но сквозь наползающую тьму до нее донеслись рыдания Елизаветы. Эти звуки стали якорем, не дававшим ей погрузиться в небытие. Там, на полу, плакала женщина, которая потеряла брата. Женщина, которая нуждалась в помощи не меньше, чем она сама.

Лавиния встала на дрожащих ногах, опираясь на кресло, чтобы не упасть. Каждый шаг давался с трудом, но она заставила себя двигаться. Она опустилась на пол рядом с золовкой.

— Лиза, — тихо сказала она. — Лизонька…

Она обняла плачущую женщину, прижала к себе. Елизавета не сопротивлялась, напротив, вцепилась в Лавинию как в спасительную соломинку.

— Прости меня, — рыдала она. — Прости, я не хотела… я так его любила… а теперь его нет…

— Я знаю, — шептала Лавиния, гладя её по волосам. — Я знаю, милая. Он любил тебя тоже. Очень любил.

Они сидели на полу, обнявшись: две женщины, потерявшие самого важного для них человека. Не подруги, не родственники, скорее почти чужие люди, которых до этого момента разделяли недопонимание и насторожённость. Но теперь между ними было общее горе, общая пустота, которую оставил после себя Алексей.