Глава 45

Зимние дни тянулись серой чередой. Лавиния просыпалась поздно, когда солнце уже пробивалось сквозь тяжёлые занавеси, и первой мыслью всегда было: «Ещё один день без него». Она лежала в постели, прислушиваясь к звукам внизу. Жизнь шла своим чередом, а она словно застряла в какой-то параллельной реальности в ожидании.

Вставать не хотелось. Что её ждало? Завтрак в одиночестве, потому что мать и сестра Алексея давно перестали приглашать её для совместных трапез. Пустые часы до обеда, которые она проводила, перечитывая письма мужа или бесцельно глядя в окно. Книги больше не увлекали. Строчки расплывались перед глазами, смысл ускользал. Научные журналы, которые раньше доставляли такое удовольствие, теперь казались написанными на чужом языке.

За завтраком она механически жевала хлеб с маслом, не чувствуя вкуса. Аппетит пропал ещё в первые недели после отъезда Алексея, и теперь она ела только потому, что тело требовало питания. Лицо осунулось, платья стали висеть мешком. Графиня иногда деликатно замечала, что «дорогая Лавиния совсем исхудала от переживаний», но это звучало скорее как констатация факта, чем как выражение заботы.

Самое тягостное время наступало вечером. Раньше это были часы, которых она ждала с нетерпением. Оставшись наедине с Алексеем, они обсуждали прочитанное, спорили о научных теориях или просто сидели рядом у камина, наслаждаясь близостью друг друга. Теперь вечера тянулись бесконечно. Лавиния бродила по дому как призрак, заходила в его кабинет и подолгу стояла у письменного стола, перебирая оставшиеся там бумаги.

По ночам сон не шел. Она лежала и прислушивалась к каждому звуку — не скрипнет ли дверь, не донесутся ли шаги по коридору, не приедет ли курьер с известиями? Иногда ей казалось, что она слышит голос Алексея, и сердце начинало колотиться, но это были только звуки ночного дома или ветра за окном.

Письма приходили редко, раз в месяц, если повезет. Короткие, осторожные сообщения, в которых Алексей уверял её, что у него «все хорошо», что он «здоров и служит честно Отечеству», что «думает о ней каждый день». Но между строк она читала усталость, напряжение, недосказанность. Он не мог писать о том, что происходило на самом деле, письма проходили цензуру, и от этого его сообщения казались ещё более далёкими и чужими.

В особенно тёмные моменты к ней приходили мысли, от которых становилось стыдно. Зачем она согласилась на этот брак? Ведь знала же, какие времена ждут Россию! Ещё живя в Англии, она вспоминала даты и события, которые ещё только должны были произойти. Русско-турецкая война 1877–1878 годов — это только начало.

Но дальше будет ещё хуже. Убийство Александра II в 1881 году, террор народовольцев, который захлестнет страну. Потом нарастающая революционная смута, забастовки, покушения. Катастрофа на Ходынском поле во время коронации Николая II. Русско-японская война с её позорными поражениями и «Цусимой». Девятое января 1905 года, когда войска будут стрелять в мирную демонстрацию. Революция 1905 года, виселицы Столыпина, бомбы эсеров. И наконец — чудовищная мясорубка мировой войны, которая сметет саму империю.

Впереди у России было сорок лет потрясений, крови и хаоса. Сорок лет, в течение которых рушились династии, гибли миллионы людей, менялся весь мир. А она, зная все это, сознательно выбрала жизнь в эпицентре этого исторического урагана. Зачем? Из любви к Алексею? Или потому, что жизнь бесприданницы в спокойной викторианской Англии казалась слишком серой и безнадёжной? Может быть, ей просто захотелось сыграть роль в большой исторической драме, не подумав о том, какой ценой это обойдется?

Эти мысли приходили обычно глубокой ночью, когда сопротивляться им не хватало сил. Лавиния корила себя за эгоизм, за малодушие, за то, что думает о себе в то время, когда Алексей где‑то на фронте рискует жизнью ради страны и долга. Она представляла его в окопах или на марше по заснеженным дорогам, и ей становилось так стыдно за свои слабости, что хотелось плакать.

Но слёзы почему-то не шли. Словно внутри что‑то засохло, закостенело. Она могла часами сидеть у окна, глядя на заснеженный сад, и не чувствовать ничего — ни боли, ни тревоги, ни надежды. Только пустоту.

Хуже всего было то, что жизнь в доме шла своим чередом, словно её горя не существовало. Графиня принимала гостей, Елизавета вела оживлённую переписку с учеными коллегами, обе обсуждали хозяйственные дела и городские новости. При Лавинии они говорили вполголоса, бросали на нее сочувствующие взгляды, но стоило ей выйти из комнаты, как разговоры становились живее.

Она чувствовала себя лишней в собственном доме. Когда приходили гости, графиня представляла её как «нашу дорогую невестку, которая так тяжело переживает разлуку с мужем», и в этих словах слышалось объяснение её странного поведения, молчания, отрешённости. Лавинию усаживали в дальний угол гостиной, подносили чай, а затем беседа текла мимо нее, словно она была просто частью обстановки.

Постепенно её перестали приглашать к обсуждению домашних дел. «Зачем беспокоить Лавинию такими мелочами?» - говорила графиня, и Елизавета соглашалась. Они решали, что подать к обеду, каких гостей принять, как организовать благотворительный вечер в пользу раненых. Лавиния узнавала об этом постфактум или вовсе случайно.

Научные занятия тоже прекратились. Профессор Кочубей несколько раз присылал приглашения на заседания общества, но графиня деликатно отклоняла их, объясняя, что «молодая женщина сейчас не в состоянии заниматься подобными вещами». Исследования, которые она начала при поддержке Алексея, были отложены «до лучших времен». Даже книги из кабинета мужа постепенно исчезали. Их «приводили в порядок», перекладывали, убирали в шкафы.

Лавиния понимала, что с ней что‑то не так, но не знала, как это изменить. Каждое утро она давала себе обещание: сегодня я встану раньше, приму участие в делах дома, напишу письмо мужу, возьмусь за книгу. Но к обеду все эти намерения растворялись в густой апатии, которая обволакивала её, словно туман.