Глава 44

Алексей и Лавиния вышли в сад, и пошли по дорожке, усыпанной промокшими листьями, которые тихо шуршали под ногами и прилипали к их башмакам. Вокруг было тихо, и только где‑то далеко, за деревьями, иногда раздавался звон движущихся повозок. Алексей шагал рядом, молча, руки в карманах, взгляд устремлен вперед.

— Лёша, — наконец нарушила тишину Лавиния. — Что в том письме? Я… я не понимаю, почему все так встревожились.

Он остановился, повернулся к ней лицом.

— Мобилизация, — просто сказал он. — Меня призывают на военную службу. Послезавтра я должен прибыть в полк.

Лавиния почувствовала, как холод пробирается под ребра. В памяти лихорадочно всплывали обрывки школьных параграфов. Что происходило в это время? Что она помнила из истории? Балканы… восстания… Сербия и Чёрногория воевали против турок, русские добровольцы ехали помогать славянам. Александр II долго колебался — вступать ли России в войну открыто.

Алексей сказал «мобилизация». Значит, царь все‑таки решился? Лавиния пыталась вспомнить детали — да, кажется, мобилизацию объявили ещё в октябре 1876 года, задолго до официального объявления войны. Поражение сербов под Джунисом… Александр II решил принудить Османскую империю к перемирию с Сербией, не дожидаясь, пока турки окончательно раздавят славянские восстания.

Но это означало… Лавиния судорожно пыталась вспомнить, сколько длилась война, сколько было потерь. Плевна была взята в декабре 1877-го, значит, военные действия продлятся больше года! А сколько офицеров погибло за этот год? Она не помнила точных цифр, но в памяти отчётливо всплывали страницы учебников со списками павших под Шипкой, под Плевной…

— Военную службу? — переспросила она, надеясь, что ослышалась. — Но… но ты же дипломат. Неужели даже представители высших сословий обязаны служить? Разве у тебя нет других обязанностей? Неужели нет никаких… отсрочек?

Ей было неловко спрашивать так прямо. Она знала Алексея, знала его благородство, но внутри кричал инстинкт самосохранения: этот человек, которого она только что нашла, может пасть жертвой чужой войны.

Алексей мягко, но твердо взял её за руки.

— Лавиния, — он посмотрел ей в глаза. — уже около двух лет в России действует всеобщая воинская повинность. Никаких сословных привилегий больше нет. Любой мужчина, достигший двадцати одного года, обязан служить. Это закон.

Он улыбнулся сдержанно.

— Да, я мог бы попытаться добиться отсрочки — по болезни, по формальным причинам. Но я не болен. И знаешь… — его голос стал тверже, — я и не хотел бы искать лазейки. Для меня честь прежде всего. Если начну прятаться, перестану уважать себя.

Лавиния кивнула, не поднимая глаз. Она понимала его, Алексей был благородным человеком, он не мог поступить иначе. Но от этого понимания не становилось легче.

— Кроме того, — продолжил он, заметив её подавленность, — это, скорее всего, ненадолго. Мобилизация связана с событиями на Балканах — сербы воюют против турок, и, возможно, нам придётся принудить османов к перемирию. Дипломатия силы, как принято говорить. Думаю, к весне все разрешится, и я буду дома.

Лавиния с трудом подавила горький смех. Если бы он знал! Война продлится больше года, и это будет не простое «принуждение к перемирию», а настоящая кровавая бойня.

— Лавиния? — обеспокоенно позвал он. — Что с тобой?

— Просто… мне страшно, — тихо призналась она. — Любая война может обернуться трагедией. А если что‑то случится с тобой…

Алексей мягко обнял её, прижав к себе.

— Ничего со мной не случится, — уверенно сказал он. — Я служил в дипломатическом корпусе, но у меня есть военное образование. Я не новичок и не безрассудный храбрец. И потом, Россия сильна — думаю, этот конфликт закончится быстро и победоносно.

Лавиния закрыла глаза, прижавшись к его плечу. Алексей говорил о быстрой победе, а она знала, что их ждут месяцы страданий и неопределённости.

— Иногда единственное, что мы можем сделать, — прошептал он, — это быть опорой друг для друга.

— Ты прав, — согласилась она, стараясь скрыть печаль в голосе.

Они стояли обнявшись, пока солнце не пробилось сквозь облака, но тяжесть в душе Лавинии не рассеялась.

В доме царила тягостная суета. Мундир Алексея достали из шкафа. Тёмно-зелёное сукно с золотыми пуговицами выглядело торжественно и устрашающе одновременно. Елизавета распоряжалась прислугой: фуражку почистить, бумаги привести в порядок, вещи сложить. Графиня молча ходила по комнатам, бросая задумчивые взгляды на сына.

Лавиния чувствовала себя чужой в этой напряжённой суете. Ей позволили сшить мешочек для табака, но это было скорее знаком вежливости, чем настоящей необходимостью. Родные Алексея будто исполняли привычный ритуал, знакомый им с детства: сборы мужчины на военную службу. Они знали, что делать, как себя вести. А Лавиния только мешалась под ногами, не зная, куда деть руки и как справиться с навязчивой мыслью: «А вдруг я его больше никогда не увижу?»

Она металась между отчаянием и попытками успокоиться. «Надо было удержать его в Англии,» — корила она себя. Но как? Она ведь не могла сказать: «Алексей, не возвращайся в Россию, потому что я знаю будущее, там начнутся страшные времена»? Это было невозможно. Он бы просто счел её сумасшедшей.

«Перестань,» — одёргивала она себя. — «Он дипломат и не собирается лезть под пули с саблей наголо. Алексей умен и осторожен. Вернется. Обязательно вернется».

Но стоило ей на секунду расслабиться, как в памяти всплывали зловещие строки исторических хроник. Сколько офицеров не вернулось с той войны? Сколько жен остались вдовами?

Она пыталась заставить себя думать о хорошем. Алексей прав — может быть, все действительно закончится быстро. Может быть, дипломатия возьмет верх над военной силой. Может быть, её знания истории неточны, и она помнит что‑то неправильно.

Но душу не покидало тягостное предчувствие. Каждый раз при взгляде на мундир её сердце сжималось от страха.

Последний вечер Алексей провел с ней наедине — читал стихи, говорил о вере в возвращение, улыбался так, будто завтрашнего утра не существовало. Лавиния пыталась запомнить каждое его слово, каждый взгляд, каждое движение, словно создавая запас воспоминаний на случай… На случай, о котором она старалась не думать.

У кареты, прощаясь, он сказал только:

— Обещаю вернуться. Будь сильной.

Лавиния смотрела, как экипаж уносит мужа со двора, и впервые с момента своего странного перерождения почувствовала себя по-настоящему одинокой.

Как странно! Когда она жила в Англии, то думала, что на родине, ей будет привычнее и спокойнее. Это казалось логичным: ведь она русская, знает язык, понимает культуру. Здесь, думалось ей, она снова будет как дома.

Но все вышло с точностью наоборот. В Англии, несмотря на все сложности адаптации, жизнь у неё была на удивление беззаботной. Мистер Торнхилл относился к ней с отеческой заботой. Как представительницу древнего рода Рэвенскрофт, её принимали в лучших домах, несмотря на то, что приданого у неё не было. Викторианское общество с его строгой иерархией знало цену родовитости.

У неё была определённая роль, своё место в обществе. Да, викторианская Англия была сложной для женщины, но у неё, по крайней мере, был статус. А здесь… Здесь она оказалась не дома, а в ещё более чужой среде. Россия XIX века была ей знакома только по книгам и фильмам из прошлой жизни, но жить в этой России оказалось не так просто и романтично, как ей представлялось.