Глава 43

Первые месяцы замужества прошли для Лавинии в странном смешении счастья и неловкости. Алексей был нежен и внимателен, словно стараясь компенсировать прохладность своей семьи. Он водил её по музеям и театрам, знакомил с интересными людьми и поощрял ее интерес к науке. Он был настоящим союзником: представил ее нескольким профессорам университета, устроил визит в Физико-химическое общество, пригласил к участию в научных беседах, где Лавинию встретили если не восторженно, то, по крайней мере, с любопытством.

— У вас свежий взгляд, мадам, — говорил профессор Кочубей, — даже нам, людям с традиционными подходами, полезно услышать иную логику рассуждений.

Лавиния слушала, спорила, училась. Наконец-то она чувствовала себя не просто наблюдателем, а участницей научной среды. Алексей не только поддерживал ее интеллектуальное рвение, но и защищал перед скептиками, неотступно стоял рядом, когда кто-то слишком резко переходил к традиционным доводам.

Но стоило им вернуться домой, как атмосфера вновь становилась натянутой. Графиня не скрывала разочарования тем, что дети не разделяют ее чаяний о достойном продолжении рода.

— Бог наказал меня, — ворчала она в ответ на очередную новость о научных визитах Лавинии, — дал таких умников, которым бы только по конференциям ездить и диссертации писать. А о будущем семьи кто позаботится? — Она значительно взглянула на сына. — Наташенька уже, между прочим, родила первенца. Здоровый мальчик, наследник древнего рода. А у меня что? Сын женился на заграничной чудачке, которая больше времени проводит в университете, чем дома.

Лавиния покраснела, но промолчала. Она знала историю Натальи Александровны Жижевской — бывшей невесты Алексея, с которой он был помолвлен до встречи с ней. Наталья не выдержала его постоянных разъездов по дипломатическим делам и, не дождавшись возвращения из очередной длительной командировки, вышла замуж за князя Шуйского. Графиня не упускала случая посетовать об этой «упущенной возможности».

— Такая хорошая девушка была, — продолжала графиня, словно читая мысли Лавинии. — Из достойной семьи, с приданым, воспитанная как следует. Знала своё место. А теперь она счастливо замужем и уже мать… — Она тяжело вздохнула. — А мой сын предпочёл… науку.

Слово «наука» прозвучало почти как ругательство.

Елизавета тоже не упускала случая напомнить Лавинии о ее чуждости, но делала это утонченнее.

— Алексей говорил, вы присутствовали на докладе Анны Волковой о сульфокислотах, — произнесла она на одном из обедов. — Как вы считаете, её новая методика со сплавлением щелочей действительно поможет установить строение толуольных соединений, или это очередная попытка выделиться среди коллег-мужчин?

Лавиния растерялась. Да, она присутствовала на том заседании, но Волкова говорила о деталях своих предыдущих работ 1870 года, ссылалась на споры с немецкими химиками, упоминала имена людей, которые ни о чем не говорили Лавинии. Конечно, она понимала суть метода — сплавление сульфокислот толуола со щелочами для получения крезолов, — но вот все те нюансы, недомолвки, научные интриги и личные отношения в петербургском химическом сообществе оставались для неё загадкой.

— Мне кажется, методика обоснованна, — осторожно ответила Лавиния. — Результаты по получению паратрикрезолфосфата выглядят убедительно.

Елизавета кивнула с видом знатока.

— Да, но вы же понимаете, какой резонанс это вызвало в кругах Энгельгардта? И как отнеслись к этому в лаборатории Кочубея? — Она посмотрела на Лавинию выжидающе.

Лавиния не знала ни про резонанс, ни про отношения между лабораториями, ни про то, что стояло за всеми этими именами. Елизавета же была в курсе всех сплетен, интриг и научных баталий — она росла в этой среде, знала каждого лично.

— Боюсь, я ещё не до конца разобралась в… нюансах петербургской научной жизни, — честно призналась Лавиния.

— Понятно, — улыбнулась Елизавета, и в этой улыбке было снисходительное понимание. — Это приходит… с годами.

Лавиния чувствовала себя ученицей на экзамене, которая не выучила урок. Каждый вопрос Елизаветы был испытанием, каждое замечание — напоминанием о том, что она чужая. И всё это — под видом дружеского разговора о науке.

Алексей, кажется, не замечал этой напряжённости или делал вид, что не замечает. Он с энтузиазмом поддерживал научные беседы, гордился знаниями жены, при гостях подчёркивал её образованность. Но Лавиния видела, как сжимаются губы его матери при таких разговорах, как становится чуть более натянутой улыбка Елизаветы.

За столом она чувствовала себя лишней. Семья говорила о людях, которых она не знала, обсуждала события, в которых не участвовала, упоминала имена, которые для неё ничего не значили. Графиня и Елизавета переговаривались взглядами, понимая друг друга с полуслова, а Лавиния сидела между ними как случайная гостья.

Только вечерами, когда они с Алексеем оставались наедине, напряжение спадало. Он читал ей стихи, рассказывал о своих планах, восхищался ее рассуждениями. В такие минуты Лавиния забывала о недовольных взглядах свекрови и язвительных замечаниях золовки. Алексей любил её — и этого было достаточно, чтобы чувствовать себя счастливой.

Но счастье это оказалось недолгим.

Однажды осенним утром, когда они все собрались за столом, в комнату вошел лакей с письмом, аккуратно лежащим на серебряный поднос. Лавиния обратила внимание на крупную печать на конверте — коронованная двуглавая птица. Графиня и Елизавета насторожились, а Алексей мгновенно стал серьезным.

Он вскрыл письмо. Лавиния наблюдала, как его лицо менялось: напряжение, потом решимость и спокойное достоинство.

Он дочитал до конца, тщательно сложил лист.

— Послезавтра утром, — тихо произнес он на вопросительные взгляды матери и сестры, будто сообщая что-то хорошо известное всем троим.

Елизавета тяжело вздохнула.

— Значит, началось.

Она отвернулась к окну и Лавиния с удивлением отметила, что щёки ее слегка побледнели.

— Велю Любаше привести твой мундир в порядок, — сказала Елизавета. — А еще почистить сапоги, и проверить аксельбанты…

— Лиза, — прервал ее Алексей мягко.

Лавиния сидела между ними, чувствуя себя зрителем пьесы, в которой она не понимала ни сюжета, ни того, почему все вокруг вдруг стали говорить полунамёками. В воздухе повисло напряжение, которого не было ещё несколько минут назад.

— Алексей, — тихо позвала она. — Что происходит?

Он посмотрел на нее с той особенной нежностью, которая всегда говорила о многом.

— Пойдём, — сказал он, вставая из-за стола. — Прогуляемся.