Глава 10. По следу.

Утро в тайге началось с дикого, панического ора.

Васька Барсуков с трудом разлепил воспаленные веки. Лихорадка после вчерашнего ранения в плечо немного отступила, оставив во рту горький привкус и сильную слабость. Первое, что он услышал, был не говор птиц и не ропот ручья, а злые, испуганные крики казаков.

— Да не могли они сквозь землю провалиться! — надрывался медвежатник, пиная ногой корягу. — Винтовка Митяя тут, на мху лежит! Молот Степана — вон, у кострища! Бросить всё, оружие оставить и уйти посреди ночи в чащу? Да в своём ли они уме были?!

Мужики толпились у края поляны, испуганно озираясь на плотную, мрачную стену леса. Васька, шатаясь и придерживая раненую руку, подошел ближе. На траве отчетливо виднелись примятые следы — Степан и Митяй ушли ровно в ту сторону, где в темноте смыкались вековые деревья. Казаки, истощенные тяжелым переходом, спали как убитые, беспробудным сном. Они ничего не видели, ничего не знали. Наваждение и морок подползли к лагерю бесшумно, и два идиота просто поднялись и ушли в ночную тьму, покинув стоянку абсолютно добровольно. Казак за казаком, мужики двинулись по следу вглубь леса. Васька, превозмогая боль, шел чуть поодаль, вглядываясь в густые заросли малинника. Они прошлись по следу, посмотрели внимательно — шаги ровные, спокойные, всё было в порядке. Никакой борьбы, никаких признаков зверя. Следы вывели их к подножию мрачной, крутой скалы, поросшей густым изумрудным мхом, и там оборвались.

Среди казаков поднялся глухой, яростный ропот. Оставшиеся девять человек сплотились, переводя злые взгляды на Ваську, как на сына сотника. Бунт назревал с каждой секундой, мужики потянулись к оружию, готовые повернуть назад. Но Илья Петрович, заметив это, бешено зыркнул по сторонам и резко вскинул ствол, передернув затвор.

— Назад вздумали?! — взвыл он, и слюна брызнула с его губ. — Кто шаг назад сделает — лично пристрелю как собаку! На куски изрублю! Вперед идти велел! К золоту!

Казаки переглянулись, хмуро оценивая обстановку. Злость кипела в груди, но подставлять лоб под пулю обезумевшего купца прямо сейчас никто не захотел. Поняв, что спорить бесполезно, мужики сжали зубы. Походили вокруг стоянки, еще раз всё оглядели, никого не нашли и решили, что Степан с Митяем просто струсили — бросили вещи и ушли назад в станицу. Страх перед угрозой купца и неизвестностью тайги сделал свое дело. Закинув ружья за плечи, остатки отряда повернулись и пошли дальше, углубляясь в чащу, уходя всё дальше от Чертова ручья к синеющим вдали горам.

В эту же самую минуту, за много верст от Чертова ручья, в Карагайской станице…

Я проснулась на рассвете. Кошмары меня не мучили, тело было легким, а в груди ровно и надежно бился теплый, живой уголек магии. Станица понемногу просыпалась после проводов отряда.

Вдруг в закрытое ставней окно моей горницы кто-то тихо, размеренно постучал. Три раза. Коротко. Специфически — так постучат только те, кто умеет ходить сквозь лесную чащу без единого звука.

Я замерла, прислушиваясь. Сердце радостно встрепенулось, отозвавшись знакомым полынным теплом.

— Арсений… — сорвалось с моих губ.

Я бросилась к окну, осторожно отодвинула тяжелый деревянный засов и толкнула створку. В горницу плеснуло прохладным утренним воздухом. На фоне бледного рассветного неба стоял ведьмак. Черные волосы с приметной белой прядью растрепал ветер, а разноцветные глаза — карий и зеленый — смотрели серьезно. Он легко перемахнул через подоконник и бесшумно опустился на пол.

— Здравствуй, Тася, — тихо сказал он, и от его низкого голоса по коже пробежали мурашки.

— Здравствуй, Арсений. Ты как здесь? Станичники же увидят! — я сделала шаг назад, испуганно покосившись на дверь.

— Не увидят, я дворами прошел, — он мягко улыбнулся, но взгляд его быстро стал деловым. — Пришел придумать, как нам учение твое продолжать. Время сейчас дорого, чаща тебя приняла, силу копить надо. Дома тебе учиться нельзя, мало ли кто заглянет. Будем тайно встречаться в лесу. Найдем какую-нибудь глухую полянку подальше от чужих глаз, чтобы никто не помешал, и морок поставим.

Я кивнула, глядя на него снизу вверх. Мы стояли совсем близко в полумраке горницы. Пахло от него лесом, горькими травами и утренней свежестью. В комнате повисло плотное, звенящее молчание. Я чувствовала к нему странное, сильное притяжение, которое пугало и одновременно манило. Мысли путались, и в эту минуту я думала о проклятой свадьбе, которую задумал мой отец. За Ваську я точно замуж не хотела. Васька ушел в тайгу, но он вернется. Отец спит и видит, как отдаст меня за сына сотника, чтобы укрепить свое положение в станице. Арсений, я видела по его сузившимся разноцветным глазам, тоже помнил об этой угрозе, и в его взгляде мелькала глухая, затаенная ревность. Но вслух мы об этом не говорили — слишком хрупким и непонятным было то притяжение, что росло между нами.

— Учиться надо, — нарушила я тишину, пряча вспыхнувшие щеки. — С чего начнем?

Арсений отвел взгляд, справляясь с внезапным волнением, и глухо произнес:

— Начнем со следов. Я научу тебя слышать, куда уходят духи, даже если они закрывают за собой землю. Отец твой с казаками ушли глубоко, и тайга вокруг станицы сейчас растревожена. Полоз ворочается, чудь белоглазая из пещер нос кажет. Тебе защита нужна крепкая. Собирайся, Тася. Выходи потиньку к опушке, углубимся подальше в чащу и поищем место для уроков. Там и покажу первый раз, как следы читать.

Мы уходили вглубь леса молча, стараясь не шуметь. Солнце уже поднялось выше, пробивая верхушки сосен золотыми стрелами, но здесь, под густой сенью ветвей, всё еще держалась прохладная, утренняя сырость. Арсений шел впереди — уверенно, ходко, точно знал каждую корягу и каждый потайной лаз. Я едва успевала за ним, то и дело поправляя на шее ладанку с заветным «куриным богом». Камень приятно тяжелел, напоминая о том, что защита со мной.

Минут через двадцать чаща расступилась, открывая небольшую, скрытую за густым малинником и буреломом поляну. Место было глухое, тихое — только птицы где-то высоко в кронах перекликались, да шуршала под ногами сухая хвоя.

Арсений остановился посреди пятачка, огляделся и повернулся ко мне:

— Место хорошее, чужой глаз сюда редко заглядывает. Но береженого Бог бережет. Раз уж мы решили учиться здесь, надо сделать так, чтобы эту поляну никто, кроме нас, найти не смог.

Он опустился на одно колено, вытянул из-за пояса свой нож с костяной рукоятью и аккуратно срезал дерн прямо у своих ног, обнажая темную, сырую землю. Потом поднял взгляд на меня — его карий глаз потеплел, а зеленый оставался сосредоточенным и острым.

— Морок ставить будем, Тася, — негромко сказал он, и от его низкого голоса по спине пробежала легкая волна. — Завесу такую, чтобы случайный путник или охотник мимо прошел и не заметил. Будет ему казаться, что тут сплошной бурелом да крапива глухая. Помогай. Достань свой оберег из кармана, зажми в кулаке и думай о покое. О том, что эта поляна — твой закрытый угол.

Я послушно вытащила пучок полыни со зверобоем, перевязанный красной нитью. Сжала его так крепко, что сухие стебли слегка хрустнули, и закрыла глаза. Я мысленно очертила границы этой поляны, закрывая ее от станицы, от чужих пересудов, от всего мира.

Арсений тем временем зашептал заговор — быстро, глухо, на старый, тягучий манер. Он водил острием ножа по воздуху, словно чертил невидимую стену вокруг нас. Воздух на поляне вдруг странно вздрогнул, потяжелел, и до меня донесся отчетливый запах горькой настойки и речной прохлады. Когда я открыла глаза, мир вокруг казался прежним, но где-то на грани чувств я ясно понимала: поляна исчезла для внешнего мира. Станичники пройдут в трех шагах от малинника и упрутся взглядом в глухую стену бурелома. Капкан для чужих глаз захлопнулся, оставив нас в полной безопасности.

— Ну вот, — Арсений поднялся, пряча нож, и утер лоб тыльной стороной ладони. — Теперь никто не помешает. Теперь мы сами по себе.

Он подошел ближе, останавливаясь почти вплотную. Между нами снова повисло то самое звенящее, горячее притяжение, от которого кружилась голова. Арсений смотрел на меня сверху вниз, и я видела, как тяжело вздымается его грудь под простой льняной рубахой. В его глазах мешались забота, строгость и та самая затаенная, глухая ревность к Ваське Борсукову, которая не давала ему покоя в горнице. Я знала, что замуж за сына сотника не пойду ни за какие коврижки, но сказать об этом вслух не решалась — слишком пугающим и сильным было это новое чувство, вспыхнувшее между нами на этой заговоренной поляне.

— Садись на бревно, — наконец справился с голосом Арсений, указывая на поваленный ствол сосны. — Начнем урок. Будем учиться читать скрытые следы духов. Чаща сейчас растревожена из-за твоего отца, так что глядеть надо в оба.

Я кивнула, пряча вспыхнувшие щеки, и послушно опустилась на мох. Наше тайное учение началось под надежной защитой ведьмачьего морока.