Глава 11. Выживший, или Озеро в горах.

Карагайская станица содрогнулась ближе к полудню.

Солнце, лениво выкатившись на самую макушку бледно-голубого уральского неба, припекало широкую площадь перед домом сотника, но станичникам было не до тепла. По переулкам, поднимая пыль дырявыми сапогами, бежали ребятишки, истошно вопя на каждый плетень: «Живой! Живой с речки прибился! Из купеческих! Музыкантишка!»

На окраине станицы, прямо у топкого речного затона, где обычно бабы полоскали белье, действительно стоял человек. Он качался из стороны в сторону, словно пьяный после недельного угара, и судорожно цеплялся побелевшими пальцами за ломкий прибрежный ивняк. В этом обмокшем, жалком существе с трудом можно было узнать лихого безусого казачка с гитарой, который всего три дня назад уходил в тайгу в отряде Ильи Петровича Ветрова. Чекмень его был разодран на грязные лоскуты, облепившие костлявые плечи, папаха сгинула в речной пене, а лицо покрывала корка из речного ила, засохшей крови и синяков. Заветная гитара его, которой он так хвастал перед девками, осталась лежать на холодном дне каменного порога. Сам он чудом вынырнул из бешеного водоворота, наглотался ледяной воды и несколько верст пробирался назад к людям сквозь глухой, ощетинившийся бурелом.

Сбежавшиеся бабы с причитаниями подхватили парня под мышки. Кто-то сунул ему под нос ковш с квасом, кто-то набросил на дрожащие плечи старую казачью зипунину. Но молодой казак, едва почувствовав под ногами твердую землю и хмель от всеобщего внимания, тут же попытался выпрямиться. Глаза его дико блестели, а зубы стучали о край деревянного ковша, но в голосе, наперекор пережитому ужасу, прорезалась хвастливая, лихорадочная жилка.

Его повели не к сотнику — ноги сами принесли толпу к станичному кабаку, где в этот час всегда толклись те, кто не ушел на промысел. Дверь питейного заведения распахнулась с глухим стуком, и внутрь ввалилась пахнущая речной сыростью и потом орава. Сбежались казаки, целовальник бросил протирать кружки и выставил на стол полуштоф сивухи за счет заведения — за спасение души.

— Налей… Налей еще, дядька Тихон, руки не держат! — хрипел казачок, жадно хватая воздух ртом и опрокидывая в себя стопку за стопкой. Горячее зелье обожгло исцарапанное горло, и парня наконец прорвало. Он хлопнул ладонью по дубовому столу, озираясь на обступивших его станичников. — Разбились мы! Все шитики… в мелкие щепки, как лучину, река расколола! Вода там ревет — уши закладывает, валуны с лошадиную голову из пены торчат!

Мужики в кабаке затаили дыхание. Слышно было только, как мухи бьются о немытое стекло окошка.

— Первую-то лодку, купеческую, сразу на камень швырнуло! — орал музыкант, размахивая руками и брызгая слюной от возбуждения. — Слышу — хрусь! И нету лодки! А меня волной как бабахнет! Выкинуло сука такая, прямо о гранит тукнула, весло из рук выбило, и я за борт полетел. Иная бы душа сразу к Богу отлетела, а я — нет! Я, братцы, извернулся, за бревно уцепился, матерь божью вспомнил! Меня крутит, несет на скалы, а я держусь намертво! Куда там остальным! Мужики ко дну пошли! Порох, мука, бочки с водкой — всё река пожрала! Все утонули! Все до единого! Купец твой, тетка Елена, первый под воду ушел со своим золотым безумием! И Васька, сын сотничий, там же остался, пучина его засосала! Один я выжил! Один из всей дюжины! Меня сам водяной за волосы из омута вытащил, не иначе! Фарт у меня такой, заговоренный я!

Кабак загудел. Бабы, протиснувшиеся в двери, запричитали, закрывая лица фартуками. Мужики сурово крестились, глядя на пустые стаканы. Хвастовство парня мало кого обманывало — все понимали, что парень просто испугался и выплыл чудом, но страшная весть о гибели отряда была слишком весомой, чтобы обращать внимание на его бахвальство.

Слух обрушился на Карагайскую станицу, точно сель с горы. Он летел по улицам быстрее ветра, перепрыгивал через высокие плетни, врывался в открытые окна изб.

Елена Дмитриевна в этот час была на огороде — полола молодую капусту, то и дело поглядывая на темную стену леса, куда ушел ее Илья. Сердце у нее со вчерашнего дня было не на месте, ныло и тянуло, словно на него положили холодный речной голыш. Маленький Митенька сидел рядышком на меже, молча перебирая сухие травинки. Вдруг со стороны переулка послышался топот, и на огород, задыхаясь и роняя слезы, выскочила соседка, Акулина.

— Дмитриевна! Ой, Дмитриевна, беда-то какая! — заголосила она на всю протоку, падая грудью на плетень. — Музыкантишка... Гришка вернулся! Из кабака не вылезает, кричит на всю станицу! Лодки, говорит, в щепки разбило на порогах! Все мужики утонули... И Илья твой, и Васька сотников, все на дно пошли! Никого река не пощадила!

Елена Дмитриевна медленно разжала пальцы. Сорняк выпал из ее руки обратно в сырую землю. Лицо купеческой жены в один миг сделалось белым, как свежевыбеленная печь, а губы задрожали, не выдавая ни звука. Она постояла секунду, словно подкошенная сосна, а потом с диким, надрывным воплем рухнула прямо на колени в грязную грядку.

— Илюшенька… — завыла она, хватаясь руками за голову и раскачиваясь из стороны в сторону. — Господи, за что ж ты нас покарал в этой глуши проклятой?! Зачем мы сюда приехали, на погибель свою?! Девочки… Настенька, Поленька, сиротки вы мои!

Она ревела навзрыд, царапая ногтями землю, думая, что муж и ушедшие с ним станичники навсегда остались в ледяной круговерти уральских рек. Настенька и Поленька, выскочив на крыльцо на материнский крик, испуганно заплакали, прижимаясь к ее грязному фартуку. Маленький Митенька так и остался сидеть на меже — он не плакал, только смотрел на ревущую мать своими огромными, недетскими глазами, словно видел сквозь версты лесной чащобы то, чего не могли знать другие.

Старшие казаки и сам сотник Барсуков , услышав речи Гришки-музыканта, прибежали в кабак. Сотник, хмурясь пуще прежнего, подошел к хвастающему парню, взял его за шиворот здоровой рукой и хорошенько встряхнул, прерывая его пьяный рассказ про водяного.

— Ты мне брось тут сопли на кулак наматывать да фарт свой расписывать, щегол! — глухо рыкнул Пётр Ерофеевичь, и его седой ус грозно дернулся. — Говори толком: сам видел, как Васька мой ко дну пошел? Сам видел, как Ветров утоп?

— Д-дак… река же там, … — заикаясь, забормотал Гришка, мигом растеряв всю свою спесь. — Лодку разнесло, меня закрутило. Я крики слышал, пузыри шли… Кто ж там выживет-то?

Сотник оттолкнул парня, обернулся к замершим казакам и сурово сплюнул на пол.

— Тайга — баба капризная, но Илья Петрович купец тертый, упрямый, а Васька мой парень не промах, саблей отмахается и из омута вылезет. Рано тризну справлять, бабьи слезы слушать. Гришку запереть в чулан, пусть проспится, дурень. А мы — ждать будем. Коли выплыли наши мужики — сами объявятся, через лес придут. Рано еще отряду за упокой петь.

Станица замерла в тяжелом, гнетущем ожидании, окутанная бабьим плачем и суровым мужским молчанием.

А в это время уцелевшие казаки шли дальше через глухой, дремучий лес, поднимаясь всё выше к суровым уральским горам. Они и не подозревали, что дома, в Карагайской, их уже мысленно похоронили, а Гришка-музыкант вовсю обмывает свое чудесное спасение в кабаке.

После тяжелого утреннего разговора у Чертова ручья, когда купец Ветров под угрозой ружья заставил отряд забыть о пропавших Степане и Митяе, мужики двигались молча. В лесу стояла удушливая, тяжелая тишина. Оставшиеся девять человек шагали след в след, злобно и затравленно поглядывая на широкую спину Ильи Петровича. Тот шел впереди, ломая кусты грудью, не разбирая дороги. На его лице, иссеченном речной галькой, застыла маска упрямого, фанатичного безумия. Золотая лихорадка выжгла в нем остатки страха и жалости — перед глазами купца кружились призрачные горы самородков, и никакие пропажи людей не могли остановить его на этом пути.

Васька едва переставлял ноги. Лихорадка то отступала, то накатывала с новой силой, раненое плечо дергало нестерпимой болью, а промокший чекмень казался тяжелым, как кольчуга. Но он упрямо вел за собой остатки людей, понимая, что если сейчас дать слабину — купец окончательно погубит отряд. Под ногами путников хрустели сухие ветки, вековые сосны смыкали над их головами свои мрачные, покрытые серым лишайником кроны, погружая ходоков в вечный таежный полумрак. Пахло сыростью, гнилым деревом и застоявшейся болотной водой.

Они шли так до самых глубоких сумерек, пока ноги казаков не начали подкашиваться от усталости. И как раз в тот момент, когда медвежатник готов был снова поднять бунт и бросить мешки на мох, деревья впереди внезапно расступились.

Отряд вышел к огромному, затерянному среди скалистых хребтов озеру.

Мужики замерли на краю опушки, невольно вскидывая ружья. Озеро это было странным, пугающим. Вода в нем казалась неестественно темной, почти черной, и гладкой, как начищенное зеркало. Ни единого всплеска рыбы, ни ровной ряби от ветра, ни одной дикой утки над его безмолвной гладью — озеро выглядело абсолютно мертвым. От воды веяло таким леденящим, могильным холодом, что у казаков разом перехватило дыхание. Кругом, подступая к самой кромке черной воды, крутыми уступами вздымались серые гранитные горы, поросшие редким, блеклым мхом. В этих скалах, на противоположном берегу, темными провалами зияли входы в глубокие пещеры, похожие на глазницы огромного черепа.

— Всё, шабаш! — тяжело выдохнул медвежатник, со свистом роняя на серую гальку мешок с патронами. Он вытер пот со лба и злобно зыркнул на Ветрова. — Ноги больше не идут, Илья Петрович. Хочешь — стреляй прямо тут, хочешь — на куски руби, а дальше мы ни на шаг не двинемся. Ночью в этих гранитных кручах шею сломать — раз плюнуть. Здесь стоянку делать будем.

Казаки угрюмо и шумно поддержали его, сбрасывая с плеч тяжелую ношу. Спорить Ветров не стал — сам понимал, что в темноте по скалам лезть бесполезно. Он лишь молча отошел к огромному валуну, уставившись сухим, горящим взглядом на черную озерную гладь.

Мужики принялись за лагерные хлопоты: наспех натаскали сухого плавника, развели небольшой костер, который испуганно бледнел на фоне огромных серых скал, и повесили над огнем котелок с озерной водой.

Устроившись на ночлег у озера, утомленные люди один за другим начали проваливаться в тяжелый сон. Васька Барсуков устало опустился на плоский камень у самой воды. Из-за ранения плечо горело как в огне, и он осторожно зачерпнул ладонью ледяную воду, чтобы смочить воспаленную повязку. Он смотрел туда, на противоположный берег, где в темноте пещер затаилась вековая глушь, и внутри у него крепло тяжелое, душное предчувствие. Тайга вокруг этого мертвого озера словно замерла, сдерживая дыхание и выжидая, когда утомленные люди окончательно потеряют бдительность и погрузятся в глубокий, беззащитный сон.