Глава 12. Ложное солнце озера.

Утро на озере пришло на удивление ясным. Черная, пугающая до этого вода теперь искрилась под первыми лучами солнца. Небо над тайгой расчистилось, наполнилось глубокой синевой, а сквозь вековые сосновые лапы пробилось живое, ласковое тепло. Тайга словно сбросила мрачный саван: звенели птицы, пахло хвоей и прогретым мхом. Это солнце их и обмануло. Оно подарило обманчивую надежду, убаюкало бдительность и заставило поверить, что проклятое место их наконец отпустило.

Медвежатник проснулся первым. Огляделся и нахмурился. Он быстро пересчитал людей одними глазами: один, два, три... девять. Девять. Девятеро — вместе с ним. Из двенадцати человек, что вышли из Карагайской, одного они потеряли точно — того бедолагу-казака, которого унесла и разбила о камни бешеная река. А вот еще двоих — Степана-кузнеца и охотника — в лагере не было. Ночью они исчезли, оставив пустые места на мху.

Медвежатник зло сплюнул в костер. Казаки были уверены, что кузнец и охотник просто струсили. Сломались под гнетом таежного страха и трусливо сбежали обратно к станице Карагайской, пока остальные спали. Мужики костили их последними словами, злясь на дезертиров. Они и подумать не могли, что никто никуда не сбегал — несчастных бесшумно и безжалостно утащила под землю на ночном ручье белоглазая чудь. Но оставшиеся девять были здесь, грелись под утренними лучами на берегу огромного, затерянного в глуши озера.

Купец Ветров поднялся следом, судорожно щурясь на свет и потирая затекшие ноги. Следом зашевелились остальные казаки. Савелий дым проверял затворы ружей, немой громила подбрасывал ветки в прогоревший очаг.

У костра собрался общий совет. Окружающий покой и небывалое тепло расслабили измученных людей. Возвращаться в душную, опасную чащу прямо сейчас никому не хотелось.

— Мужики, погода-то какая — благодать, — заговорил старый ветеран, разминая покалеченную ногу. — Куда спешить? Давайте дневать здесь, на озере. Постираемся, помоемся по-человечески, побреемся, баньку на берегу соорудим. Раны подсушим. Припасы еще есть — наварим каши с мясом, поедим хорошо, отдохнем. Переспим еще одну ночь в тепле, а завтра на рассвете, со свежими силами — дальше двинем. Черный с ними, с беглецами, Бог им судья. Нам о себе думать надо.

Ветров, которому до смерти нужно было время, чтобы перевести дух и распланировать путь к золотым хребтам, яростно поддержал совет.Савелий и остальные казаки согласно закивали. Всем хотелось смыть с себя таежную грязь и хоть на день почувствовать себя живыми людьми, а не загнанными зверями.

Медвежатник посмотрел на мирное синее небо, на спокойную озерную гладь и сдался:

— Ладно, — кивнул он. — Стираемся, моемся и отдыхаем. Остаемся на озере еще на день и на ночь. А завтра — в путь.

День прошел на удивление мирно и хорошо. Нагрели на костре воды, отдраили дочиста пропахшие копотью и речной тиной рубахи. Мужики раздобрели, повеселели. Достали из запасов сушеное мясо, лучшую крупу, соль. Развели жаркий костер, над которым в огромном общем котле забурлил наваристый, исходящий густым паром и жиром праздничный кулеш.

Ближе к полудню казаки принялись накрывать импровизированный обеденный стол. Нашли широкий, плоский как столешница валун, очистили его от сухого мха, бережно расстелили чистую холстину. Вывалили туда горкой размоченные в горячей воде сухари, нарезали кусками соленое сало, разложили ложки. Когда Медвежатник щедро разлил дымящуюся кашу по деревянным мискам, по лагерю разлился такой родной, домашний сытный дух, какого они не знали с самого выхода из станицы. Казаки ели истово, жадно, перешучивались, утирали усы и капали жиром на колени. Купец Ветров даже открыл боченок с вином. Казалось, сытый горячий обед окончательно прогнал из их душ поселившийся там мрак.

В самый полдень, когда солнце встало в зените и щедро заливало берег зноем, разомлевшие от сытной еды мужики соорудили быструю лесную баньку. Натаскали к воде плоских валунов, раскалили их на костре докрасна, а сверху натянули плотную ткань от палаток и навесов.

В этой импровизированной парилке, пахнущей раскаленным камнем и березовым листом, они с наслаждением отмывали въевшийся страх. Обжигающий пар выгонял из суставов холод. Распаренные, пьяные от неожиданного тепла и уюта, казаки с улюлюканьем и хохотом один за другим выбегали из тканевого полога и с разбегу сбрасывали тела в прохладную озерную гладь.

Первым неестественно затих Трофим ржавый. Он отплыл дальше всех, как вдруг его задорный смех оборвался бульканьем. Вода вокруг него пошла тяжелыми кругами. Казак испуганно вскрикнул, рванулся к берегу, но его ноги словно опутало живыми склизкими водорослями.

— Под подмышками... щекотно! — дико, со слезами вперемешку, вдруг захохотал он, отчаянно молотя руками по воде. — Пустите... пустите! Хохотать не могу!

Медвежатник, как самый опытный, сразу почуял неладное и бросился в воду на помощь. За ним в озеро нырнул еще один казак. Но спасать уже было некого. Из озерной глубины начали подниматься бледные, посиневшие женские тела. Длинные, растрепанные зеленые волосы опутали ноги плывущих. Мертвые, бездонные девичьи глаза уставились на них из-под воды, а синюшные пальцы с длинными ногтями безжалостно, безумно впились в ребра мужчин, защекочивая до смерти.

Казак, кричавший первым, зашелся в безумном, захлебывающемся хохоте и мгновенно ушел под воду. Следом за ним русалки облепили второго спасителя — тот успел лишь дико вскрикнуть, перед тем как бледные руки рывком утянули его в черную бездну.

— Русалки! Мавки озерные! Назад к берегу! — громовым голосом рявкнул Медвежатник, пытаясь выгрести из проклятой глубины. Он был силен как медведь, мощными гребками разрывал озерную гладь, но твари набросились на него десятком цепких, ледяных рук.

Ветеран и немой громила с берега видели, как Медвежатник отчаянно боролся. Он успел вынырнуть, ловя ртом воздух, его лицо было искажено ужасом. Твари висли на его плечах, путали шею зелеными волосами. Медвежатник протянул руку к берегу:

— Ружья... бери... — договорить он не успел. Синюшные пальцы впились ему в горло, и огромного, сильного вожака с жутким всплеском утянуло на дно. Вода сомкнулась, выбросив на поверхность лишь густую кровавую пену и клочья мути.

Озеро словно закипело. Из тихой воды одна за другой выныривали новые утопленницы, кривясь в страшных оскалах и пытаясь дотянуться до тех, кто остался у кромки. Кое-как, отстреливаясь в упор прямо с берега и отмахиваясь прикладами, уцелевшие казаки отступили.

Когда они наконец перевели дыхание и огляделись, лагерь накрыл мертвый, парализующий ужас. Они потеряли троих. Самого сильного из них — Медвежатника — и еще двоих казаков. Из девяти человек на берегу осталось всего шестеро.

Те, кто спасся, просто выползли на каменистый берег. Никто не разговаривал. Мужики сидели, прижавшись спинами к холодным валунам, и дико, крупно тряслись от парализующего страха. От воды веяло могильным холодом, выбивающим зубами яростную чечетку, но подойти к недоеденному обеду, к костру или сделать хоть шаг в сторону чащи ни у кого не хватало воли. Кузьма корень судорожно, побелевшими пальцами сжимал намокшее ружье, не сводя безумного взгляда с колеблющейся озерной глади. Ветров забился в щель между камнями, обхватив колени руками, его лицо стало землистого цвета.

Солнечное блаженство растаяло, словно его и не было. Полдень покатился к закату, а шесть казаков так и сидели в оцепенении, боясь пошевелиться, боясь вздохнуть и до темноты вглядываясь в черную воду, которая только что беззвучно сожрала их вожака. Тайга отпускала их по одному, и каждый из оставшихся шестерых понимал: они здесь чужие, и до станицы дойдут далеко не все.