Глава 13. Золотое безумие.

Ночь после озерного кошмара показалась уцелевшим вечностью. Шестеро казаков так и не сомкнули глаз, содрогаясь от каждого всплеска воды за спиной и шороха в прибрежных кустах. Когда небо над тайгой едва начало сереть, окрашивая туман в трупно-серый цвет, лагерь взорвался.

Купец Ветров не стал ждать рассвета. Страх и алчность смешались в его голове в безумную, ядовитую смесь. Он подскочил на ноги, дико вращая воспаленными глазами, и принялся пинать сидящих у остывшего пепелища мужиков. Его лицо, грязное, заросшее щетиной, перекосилось от ярости.

— Вставать! Вставать, псы ленивые! — истошно закричал Ветров, срывая голос на сиплый вопль. — Хватит сыреть на этих камнях! Живо собрали шмотки!

Мужики поднимались неохотно, тяжело, словно мертвецы. Ветеран хмуро оперся на свой костыль, Васька, глухо зарычал, покрепче перехватывая топор, а казак Егорка просто тихо сжал зубы, зайдя за сосну. Командовать отрядом теперь должен был Захар волк, но Ветров не дал ему и рта открыть.

— Назад повернули? К станице захотели?! — купец брызгал слюной, топал ногами по звонкой гальке и в ярости размахивал ружьем. — Не пущу! Столько людей положили! Медвежатника озеро сожрало! А вы назад?! Золото там, в горах! Оно ждет! Чуть-чуть осталось! Я вам утрою плату, дома в станице справлю, баб ваших шелком обовью! Вперед, твари, вперед!

Он орал так, что его крики рикошетили от каменных скал и разносились над притихшим, мертвым озером. Ветров хватал казаков за шивороты, с воплями толкал их в спины, заставляя взваливать на плечи потяжелевшие от сырости мешки. Мужики были настолько морально сломлены вчерашней гибелью Медвежатника, настолько оглушены диким страхом перед мавками, что подчинились этой безумной, яростной воле. Купец давил на них своим криком, заглушая их собственный здравый смысл.

— Пошел! Пошел! — вопил Ветров, шумно продираясь сквозь прибрежные кусты, ломая сучья с диким треском и топотом. — За мной! К хребтам!

И шестеро казаков, поддавшись этому безумному напору, двинулись дальше. Они уходили от проклятого озера вглубь неизведанной чащи. На затылки им давил тяжелый, липкий туман, а купец все не замолкал, продолжая подгонять их истеричными криками и топотом. Они шли дальше, в самую глушь проклятых земель.

А в это время в станице Карагайской жизнь шла своим чередом, еще не зная, какая весть ползет к ней из глухих лесов.

День клонился к вечеру. Над станичными избами плыл мирный, сладковатый дым от топящихся печей. В кабаке на окраине было людно. За столами сидели казаки, звенели чарки, и под сивушный дым ползли змеиные, ядовитые слухи. Болтали, будто пропавшая Аглая совсем скурвилась — ходит по глухим чащам под ручку с разноглазым ведьмаком. Но сплетни резали еще глубже. Мужики, стуча кружками, уверяли, будто и сам купец Ветров давно водился с этим колдуном. Поговаривали, что ради золотых жил купец тайно сговорился с нечистью, пообещал лесу живые души и умышленно затащил лучших казаков станицы в самую глушь — на верную погибель, на заклание, лишь бы получить богатство.

Сотник Барсуков сидел там же. Он наслушался этих слухов в кабаке, глушил чарку за чаркой, и алкоголь вместе с диким страхом за своего единственного, любимого сына окончательно выжег ему разум.

Озверев от хмеля и горя, сотник пьяным припёрся прямо к дому Ветровых. С грохотом, с корнем выбил тяжёлую дверь сапогом, ввалился в горницу. От него насмерть несло сивухой, глаза были налиты кровью, на ногах он едва держался, но шашку из ножен выхватил. Младшие дети с визгом забились за печь. Елена Дмитриевна вскочила из-за стола, побледнела как полотно и заслонила собой детей.

Лицо сотника перекосилось, жилы на шее вздулись. Отчаянный, пьяный гнев вырвался наружу диким воплем прямо в лицо испуганной женщине:

— Наслушался я в кабаке про твоего муженька! — орал Барсуков, с маху сшибая шашкой крынку со стола, так что молоко брызнуло по стенам. — Вся станица знает! Дочка твоя с ведьмаком водится, и купец твой паршивый с ним же снюхался! Ради золота отряд на погибель увёл! Моего сына, единственного моего парня, чертям на заклание отдал!

Сотник покачнулся, сплюнул на чистый пол и, брызгая слюной, шагнул к Елена Дмитриевне, тыча в неё острием шашки:

— Слушай меня, баба! Если этот пес, купец твой, не вернёт мне сына живым... Если мой парень сгинет в тайге — я лично вас всех в этих хоромах запру! Подпалю дом с четырех углов и сожгу вас заживо до единого! Ни тебя, ни щенков его мелких не пощажу — все в огне сгорите! Пусть твой мужик знает, какую цену его род платит!

Он круто повернулся, едва не зашибив косяк, и вывалился вон, с грохотом хлопнув сломанной дверью. Елена Дмитриевна бессильно рухнула на пол среди осколков, обняв плачущих детей. Вся Карагайская погружалась в тяжелую, удушливую ночь.

Аглая вернулась домой поздно вечером, когда станица уже затихла под гнётом страха. Обучение на заговорённой поляне закончилось — она научилась читать первые следы духов, чувствовать живую землю и понимать язык леса. Ведьмак незаметно проводил её до окраины и остался ждать в темноте у первых деревьев.

Девочка шла к дому, бережно сжимая в кармане пучки заговорённых трав, но стоило ей переступить порог родных хором, как сердце у неё оборвалось.

Дверь в горницу висела на одной петле. На полу белели осколки разбитой крынки, лужа молока смешалась с грязью от чужих сапог. Младшие дети, до сих пор дрожа от страха, жались к остывшей печи. А посреди разгромленной комнаты, закрыв лицо руками, беззвучно и горько плакала Елена Дмитриевна.

— Мама! — Аглая бросилась к ней, падая на колени. — Мама, что случилось?! Кто это сделал?

Елена Дмитриевна подняла заплаканное, осунувшееся лицо. Увидев дочь, она крепко прижала её к себе, содрогаясь всем телом.

— Барсуков... — едва слышно, давясь слезами, прошептала мать. — Пьяный припёрся из кабака. Наслушался там гнилых сплетен... Вся станица орёт, что ты с ведьмаком знаешься, а отец твой тоже с ним сговорился и нарочно увёл казаков в тайгу на погибель. На убой лесу отдал, чтобы золото забрать.

Мать схватила Аглаю за плечи, и в её глазах отразился смертельный, животный ужас:

— Сотник пообещал, что если купец не вернёт его единственного сына живым, он запрёт нас всех в доме и подожжёт с четырёх углов! Сжечь нас пообешал, Аглая! Живьём сожжёт, и детей, и меня...

Аглая медленно поднялась на ноги. Её лицо сделалось белым, как станичный холст. Лихорадочная дрожь скрутила пальцы, но из глаз не упало ни единой слезинки. В глубине её зрачков внезапно разгорался тот самый ведьминский, непреклонный и страшный огонь, которому её учил разноглазый старик в чаще. Кабацкие сплетни и безумие сотника поставили крест на её мирной жизни.

— Он не сожжёт, — твёрдо, не своим голосом проговорила девочка. — Я не позволю.

Она круто повернулась и, не слушая призывающий голос матери, выбежала на темное крыльцо. Прямо у забора, соткавшись из ночного тумана, её уже ждал он.

Ведьмак с жуткими, разноцветными глазами — один светлый, как зимнее небо, другой тёмный, как болотный омут. Человек с памятью её домашнего кота, которого она когда-то держала на коленях. Он стоял в своем человеческом теле, высокий и рослый, с ножом и пучками колдовских трав под кафтаном. Он смотрел на неё так, как смотрят только на своих. На единственных. На тех, кого ждал всю жизнь. И он всё слышал сквозь открытые окна хором.

— Нам нужно идти назад, — сказала Аглая, глядя вглубь чернеющего леса. — Мне нужно найти отца и спасти сына сотника, пока их не сожрала тайга. Если этот парень погибнет, Савельев уничтожит мою маму и детей. Выдвигаемся. Сейчас же.

Ведьмак-кот долго молчал, не сводя с неё своего пугающего, преданного взгляда. Потом его губы тронула едва заметная, горькая улыбка. Лес вокруг них зашумел, словно принимая её волю.

— Путь будет тяжёлый, — наконец прохрипел он, расправляя широкие плечи. — Мы идём по следам живых. Попробуем вырвать их из пасти Хозяйки.