Глава 19. Станичное лихо,тропы лешего.

В Карагайской станице заката ждали со страхом, а рассвета — с глухой, набрякшей злобой. Сизый дымок, что вился над куренями, больше не пах мирным домашним уютом; в воздухе явственно тянуло большой бедой. С тех пор как на заставе объявились двое выживших — иссохший, израненный Васька Барсуков и бледный, то и дело срывавшийся на плач малец Егорка — по улочкам пополз душный, ядовитый ропот.

Сотник Барсуков, хоть и был строг к казакам, в ту ночь впервые за долгие годы плакал в кулак у себя в светлице, обнимая вернувшегося с того света сына. Но радость одного отца не могла утишить горе целой станицы. Девять человек не вернулись из таёжного похода. Девять справных, сильных мужиков, чьи бабы теперь выли по углам, а ребятишки испуганно жались к печным столбам. На площади перед кабаком и у колодцев собирались толпы. Мужики угрюмо переглядывались, сжимая в кулаках нагайки и топорища, а бабы, утирая слезы грязными концами платков, кричали дурьем ором.

— Это всё купец! Одержимый, маньяк самоцветный! Завёл наших соколов в гнилые волока, под каменные кручи бросил, а сам с золотом сбежал! — орали в толпе.

— Да нет купца-то! Васька сказал — сгинул купец, к самой Хозяйке под землю уполз служить! Да только нам от того не легче! Наших мужиков кто вернёт? Кто за сирот отвечать станет?

Злоба — тварь слепая, ей обязательно нужно кого-то грызть здесь, на месте, не дожидаясь, пока далёкая тайга отдаст свои мёртвые кости. И взгляд толпы неминуемо обратился на купеческий дом, где за крепкими ставнями пряталась Елена Дмитриевна, маменька Аглаи. Купеческая вдова сиднем сидела в опустевшей горнице, вздрагивая от каждого стука сапог за забором. Купца не было, дочка ушла за ним вслед, и теперь вся ярость Карагайской станицы готова была обрушиться на одну беззащитную бабу и малолетних детей .

— Кровь за кровь! — зашумели на площади угрюмые голоса. — Подпалить купеческое подворье! Пусть баба его за мужа отвечает, коли он наших сынов да братьев в урмане сгноил! Шагай к купеческому дому!

Толпа, набрякшая лихом, колыхнулась и повалила по улочке, взбивая серую пыль. Быть бы большой беде, кабы не соседка. Она, хоть и боялась но упредил маменьку через малого казачонка. Тот огородами, ломая малинник, прибежал к Елене Дмитриевне, запыхавшись, застучал в оконце:

— Тётка Ленка! Беги! Беги, Христа ради! Мужики с нагайками идут, кабак разнесли, подпалить тебя хотят за Еремеича!

Маменька похолодела, сердце у неё оборвалось. Вспомнила она тогда последние слова сурового ведьмака Арсения, что на крыльце были сказаны:«Коли почуешь неладное — не сиди здесь. Хватай деток да беги в мою избу. Там на пороге черта резана, ни одна тварь, ни один чужак без спросу не войдёт».

Елена Дмитриевна, не помня себя от ужаса, накинула на плечи старую шаль, не стала даже сундуки запирать схватила дитей — выскочила через заднюю калитку, путаясь в подоле юбки. Позади уже слышался страшный, гулкий ропот толпы, бряцание засова на её передних воротах. Она бежала потаёнными тропками, задыхаясь, прижимая руки к груди, дети рыдали пытаясь поспеть за матерью, пока не вылетели к косогору, где на самой отшиби стояла тёмная, бревенчатая изба ведьмака. С трепетом переступила она заветный порог, чувствуя, как вокруг дома смыкается невидимая, глухая стена, отсекающая станичный шум. Здесь, в пахнущей сухой полынью и тишине, маменька осела на лавку, мелко крестясь и слушая, как из подпечья ласково и успокаивающе шуршит невидимый домовой. Толпа потопталась у пустого купеческого подворья, покричала, выбила пару стекол, но громить пустой дом не решилась, а к ведьмачьему жилищу подойти и вовсе побоялась — обходила его Карагайская стороной, чуя древнюю силу.

И тут, в самый разгар этого станичного бунта, у заставы со стороны реки поднялся новый крик. Да только не страшный, а удивлённый, растерянный.

В станицу, шатаясь, поддерживая друг друга за плечи, вошли кузнец Степан и казак Митяй — те самые двое, которых вся Карагайская уже мысленно похоронила и оплакала. Они были бледны, глаза их блуждали, точно после тяжёлого похмелья, но они были живы, целы и крепко стояли на ногах.

Толпа с площади хлынула к ним, бабы заголосили, пачкая слезами их пыльные рубахи. Сотник Барсуков сам вышел навстречу, раздвигая мужиков широкими плечами.

— Живые?! — рявкнул он, не веря своим глазам. — Откуда вы взялись, сыны? Васька же сказал — что пропали вы.

Кузнец Степан, тяжело переведя дыхание, опустился на колено перед сотником, вытер пот со лба и заговорил густым, хриплым басом:

— Сожрала бы, батюшка-сотник… Кабы не ведьмак Арсений. Истинный бог, в самый последний миг из пасти подземной нас выдернул! Мы ведь совсем не в себе были, морок каменный нас опутал, девки пещерные, чудь нечистая, утащили нас на дно расселины. Сгинули бы мы там, иссохли до костей. Да только ведьмак с Аглаей, купеческой дочкой, пришли на ту стоянку. Выманили они Белого старика, духа пещерного, на пахучий ржаной хлеб! Старик тот хлеб пуще золота любит. Обменял он нас на каравай, вытолкнул из лаза наружу.

Митяй, крестясь на ходу, подхватил:

— Истинно так! Ведьмак нас отваром горьким, чабрецовым отпаивал, хмель подземный из голов выбивал. А как пришли мы в себя, приказал строго-настрого:«Ступайте в станицу, рассказывайте всем, кто вас спас. И знайте — мы с Аглаей дальше пошли, самого купца из кандалов Хозяйки вырывать!»Они сейчас там, мужики, в самых чертогах горы бьются за Степана Еремеича и за остальных наших братьев! Не бросили они отряд!

Станица притихла. Угрюмый ропот, только что сотрясавший Карагайскую, начал медленно оседать, как пыль после дождя. Мужики опускали топорища, бабы стыдливо утирали носы краями фартуков. Те, кто только что хотел подпалить купеческий дом, теперь виновато переглядывались. Раз сам ведьмак и Аглая ушли в гиблое место ради спасения их людей, значит, не было на купеческом роду предательства. Было лишь великое таёжное лихо, с которым двое двоедушников теперь воевали один на один.

А в это самое время, за много верст от Карагайской, тропами Лешего пробирались двое.

Тайга вокруг них больше не щерилась острыми ветвями и не пыталась запутать след. Подарок — ржаной хлеб и отколотый Аглаей кусок сахарной головы — задобрил ворчливого лесного духа. Леший сдержал своё слово: звериная, потаённая тропа, невидимая для простого человеческого глаза, сама ложилась под их сапоги. Деревья мягко расступались, кусты черники и папоротника укрывали их шаги, а вековые ели защищали от ледяного горного ветра.

К исходу второго дня пути по этой тайной стёжке они вышли к Русалечьему озеру.

Это было странное, заколдованное место, сокрытое в глубокой чаше между тремя гранитными утесами. Вода в озере была неподвижной, гладкой, как чёрное зеркало, и такой прозрачной, что на глубине угадывались бледные очертания утонувших веков назад лиственниц. Над водой стлался лёгкий, жемчужный туман, пахнущий кувшинками, сырым серебром и цветущей таволгой. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая хмурое небо в багровые и золотые тона, и эти отсветы дрожали на зеркальной глади, точно капли свежей крови на тёмном шелке.

— Пришли, — тихо сказал Арсений, опуская на мох свой суковатый посох. Его карий глаз смотрел устало, по-человечески, а зелёный кошачий — чутко расширился, ловя малейшее движение тумана. — Здесь лагерем встанем. Надо до рассвета переждать.

Аглая устало опустилась на поваленный ствол сосны, пахнущий смолой и нагретой за день хвоей. Силы её были на исходе, но внутри царил удивительный, звенящий покой. Екатеринбург с его пыльными чертежами, лекциями по минералогии и одинокой старостью Таисьи больше не казался ей далёким сном. Он стал прочным фундаментом её новой, молодой силы. Теперь она точно знала, что порода этих гор — живая, и эта живая порода связала её с Арсением прочнее, чем любая тектоническая плита.

Ведмак шагал споро и бесшумно, со своей кошачьей повадкой, развёл небольшой костерок в углублении между камнями. Сухие сучья дружно затрещали, выбрасывая в сумерки сноп весёлых золотых искр. Арсений пододвинул к Аглае кружку с горячим, горьковатым отваром трав, а сам сел напротив, подперев кулаком обветренный подбородок.

Они долго молчали, слушая, как потрескивает огонь и как далеко на озере с тихим плеском расходится кругами вода — точно русалки резвились в глубине, подглядывая за пришельцами, но подойти близко не смели, чуя ведьмачью силу.

— Знаешь, Тая… — вдруг тихо, нарушая тишину, произнёс Арсений. Его голос прозвучал необычно мягко, потеряв свою привычную таёжную суровость. — Я ведь в избе своей много лет один куковал. Кот во мне мышей ловил, человек по прошлому выл, а вокруг только волки да Леший. Думал — всё, отжил я своё человеческое, осталась одна ведьмачья шкура. А как ты у печи моей проснулась… Словно искра какая в сухой трубе проскочила. Чистая искра, живая.

Аглая подняла глаза от кружки, глядя на него сквозь колеблющееся пламя костра. Искры от горящих сосновых веток взлетали вверх, отражаясь в его разномастных глазах.

— Я ведь тоже думала, что умерла насовсем, Арсений, — тихо ответила она, и на её губах появилась мягкая, женская улыбка. — В той маленькой квартире на окраине Екатеринбурга, с котом на груди… Думала, осталась от меня только горсть пепла да полевые дневники. А здесь… Смотрю на эти горы, на этот туман над озером, и чую — я только сейчас жить начала. Настоящей жизнью, полной. С тобой рядом.

Арсений поднялся, сделал два шага вокруг костра — бесшумно, мягко ступая с носка на пятку, как привык ходить его внутренний кот. Он опустился на колено рядом с ней, положив свои большие, узловатые ладони на её колени. Его человеческий карий глаз смотрел с такой глубокой, щемящей нежностью, что у Аглаи перехватило дыхание, а зелёный кошачий — мерцал тёплым изумрудным светом.

— Своя ты мне, Тая. Намертво гора нас связала, — хрипло выдохнул он, наклоняясь ближе. — Не отпущу тебя. Ни в какое будущее не отпущу, ни под землю к Хозяйке не отдам. Моя ты девица. Моя барышня с долгой памятью.

Аглая порывисто протянула руки, обнимая его за шею. Её пальцы запутались в его жестких волосах, прижимая ведьмака к себе. Объятия их были нечётными, крепкими, ломающими весь горный холод, что копился вокруг озера. Они прижались друг к другу так плотно, словно пытались стать одним монолитным камнем, который не сможет расколоть ни одно таёжное проклятие. Арсений уткнулся лицом в её пуховый платок, шумно вбирая в себя её запах — запах хлеба, полыни и живого девичьего тепла.

— И я тебя не отпущу, ведьмаче, — прошептала она прямо ему в губы. — Тракторная твоя хватка, кот ты мой упрямый… Мы вместе до конца пойдём.

Арсений приподнял её лицо за подбородок, всматриваясь в её бледные, чуть подрагивающие губы. Между ними снова проскочила та самая искра, безумная, горячая электрическая духа, которая зажгла в их душах небывалый огонь. Он наклонился ниже, и их губы встретились в новом, долгом и жарком поцелуе.

Этот поцелуй на берегу Русалечьего озера был совсем не похож на тот первый, робкий поцелуй на кручах. Он был властным, согласным, полным той дикой, первозданной страсти, которая рождается только между двумя чужаками, нашедшими друг друга посреди чужого и враждебного века. Озеро вокруг них тихонько вздыхало, туман жемчужными клубами окутывал их колени, скрывая влюблённых от глаз подземной чуди. Земля под ними казалась надёжной и вечной, и в этот миг ни Аглая, ни Арсений не думали о том, что ждёт их завтра у вершины Медной горы. Они были здесь. Они были живы. Они любили.

Когда Арсений неохотно отстранился, тяжело переводя дыхание, его губы тронула кривая, но бесконечно счастливая улыбка. Он аккуратно поправил прядь волос, выбившихся из-под её платка, и легонько щелкнул её по носу.

— Ну, пава… Теперича нам никакая Хозяйка не страшна. Передохнём чуток — и в путь. Надо батюшку твоего у Полоза выменивать. Чует моё кошачье нутро — купец твой в большую кабалу подземную угодил, раз Васька его на стоянке потерял. Но мы его вырвем. Нам ли, уральским двоедушникам, перед змеями пасовать?

Аглая согласно кивнула, прижимаясь головой к его плечу. Костёр тихо догорал, выбрасывая в чернеющее звёздное небо последние золотые искры, а над зеркальной гладью Русалечьего озера плыла глубокая, чистая человеческая ночь, согретая их обретённым счастьем.