Глава 18.Слуга для Полоза.

Утро на стоянке началось с обманчивого облегчения. Васька и Егорка, измождённые крутым подъёмом по отвесным скалам, даже не верили своему счастью, когда горная тропа наконец пошла под уклон. Они миновали угрюмый каменный створ и снова оказались внизу, у той самой ревущей таёжной реки. Тайга встретила их привычным шумом лиственниц, и казакам на мгновение показалось, что всё самое страшное осталось позади, в холодных чертогах Медной горы.

Уставшие, израненные, люди повалились на мягкий мох у речной кромки. Собрали скудный костерок, чтобы отдохнуть, согреться и съесть последние сухари. Васька, баюкая дёргающее болью раненое плечо, привалился к стволу берёзы, а молодой Егорка мгновенно заснул чутким, прерывистым сном уходящего от погони щенка.

Они оба были настолько истощены, что даже не заметили, как пропал купец.Илья Ветров поднялся молча, не привлекая внимания. Одержимый сухим, лихорадочным огоньком в глазах, он буркнул себе под нос, что пойдёт набрать сушняка для костра, углубился в чащу и больше не вернулся.

Купец брёл между угрюмых сосен, механически ломая сухие сучья и подбирая обломки коры. Мешок с остатками вещей остался на берегу, а в кармане кафтана тяжело перекатывался тот самый малахитовый осколок, который манил его всё это время. Мысли в его дурной, воспалённой голове мешались.

Он отошёл от лагеря уже на добрую сотню шагов, охапка хвороста тяжело прижималась к груди, как вдруг воздух вокруг сделался густым и горячим, точно из открытого печного чела. Под ногами, прямо сквозь жухлую хвою, побежали весёлые золотые искры. Земля глухо, утробно вздохнула, и сосны раздвинулись, уступая место огромному, перевитому тяжёлыми кольцами змею.

Перед купцом вырос Великий Полоз.

Огромный, чешуя отливала чистым, червонным золотом, а из узорчатой головы, увенчанной короной, смотрели два змеиных глаза — бездонных, древних, дышащих подземным жаром. Он не полз — он плавно скользил над землёй, и от каждого его движения сладко ныло в груди от невыносимого блеска.

Купец застыл, выронив собранный хворост. Сучья с тихим стуком рассыпались по мху. Ноги его налились свинцом, присохли к земле, а в горле пересохло так, что он едва смог протолкнуть сквозь зубы сиплый, сорванный крик:

— Зачем?.. Зачем ты манил меня, Великий? Зачем обещаниями умы мои туманил, во снах золотые горы показывал, коли теперь ни с чем в этой глуши оставляешь? Мужиков моих Урал прибрал, казаки вон едва дышат, а я… я без долей своих на торг не вернусь! Зачем звал, коли по миру пустить хочешь?!

Полоз медленно качнул увенчанной короной головой. Его золотые кольца зашуршали, точно сухая листва на ветру, и голос змеиный — низкий, утробный, отдающийся гулом в самых подошвах — зазвучал прямо в купеческом разуме:

— Не кричи, смертный, не гневи землю. Зря ты думаешь, будто я тебя обмануть вздумал. Великий Полоз слов на ветер не бросает. Только золото моё — оно ведь не даром даётся. Земле тоже руки нужны, верные да исполнительные. Слуга мне нужен, Степан Еремеич. Хороший, толковый слуга, чтобы клады подземные откапывать, кои от человечьих глаз сберечь надобно.

Купец моргнул, силясь совладать с безумным стуком собственного сердца.

— Слуга?.. Каких таких кладов?

— А таких, — змей придвинулся ближе, обдав Ветрова жарким дыханием, пахнущим расплавленной медью. — Какие людишки глупые по Уралу ищут. Ты станешь эти клады по моему слову из тайников вынимать да мне приносить. Кои камни мы поглубже в породу запрячем, чтоб вовек до них никто кайлом не дотянулся, а что-то и вовсе в другие места перенесём, подальше от людской жадности. Будешь три года у меня на посылках ходить, волю мою подземную исполнять.

Степан затравленно огляделся. Назад пути не было — Васька и Егорка остались далеко, тайга молчала, а перед ним кольцами сворачивалось само подземное богатство, способное раздавить его в один миг. Долги в Нижнем, позор на ярмарке, пустые карманы и крах всей жизни стояли у него за спиной страшным призраком.

— Три года… — прошептал купец, сглатывая горький ком. — А потом что?

— А отслужишь верным словом да делом три года — получишь такое богатство, какого ни один твой купеческий предок вовек не видывал, — Полоз ухмыльнулся, обнажив золотые клыки. — Царём на торг вернёшься. Сафьяном дорогу стелить станешь. Соглашайся, Петрович. Другого выхода у тебя всё равно нету. Либо в слуги ко мне, либо тут, под сосной, костями белеть останешься.

Купцу действительно ничего не оставалось, как согласиться. Он медленно опустился на колени прямо в сухую хвою, склонил голову перед золотой чешуёй и глухо вымолвил:

— Согласен я, Великий… Веди. Отрекаюсь от торга, на три года твоим стану. Только слово своё сдержи.

Полоз торжествующе зашипел, кольца его рванулись вперёд, поднимая тучу золотых искр, и тяжёлый, жаркий туман окончательно скрыл фигуру купца Ильи Ветрова от земного мира. Когда туман рассеялся, на прогалине остались лежать лишь разбросанные сухие ветви хвороста.

На берегу у затухающего костра Егорка испуганно открыл глаза, точно от толчка. Огляделся дико, вскочил.

— Дядька Вась! А где Илья Петрович-то?

Васька Барсуков медленно поднялся, держась за раненое плечо. Прошёлся по кромке берега, вглядываясь в чащу. Закричал, позвал раз, другой — тайга отозвалась лишь глухим, насмешливым эхом. Казак вернулся к кострищу, нагнулся и подобрал брошенный купеческий мешок. Тяжёлый, глухой вздох вырвался из его груди.

— Нету его, Егор. Ушёл за хворостом и с концами. Золото своё проклятое искать побежал, обуял его морок горный. Нас кинул, как и всех остальных.

— Так может... догоним, дядька Вась? — парень испуганно заглянул ему в лицо, сжимая пустое ружьё.

— Кого догонишь? Бесноватого? — Васька зло сплюнул в воду. — Мы едва дышим, сухари последние догрызаем. У него умишко выгорел, он теперь до самой смерти бежать будет, пока в камень не оденется. А нам жить надо. Поворачиваем, малец. В станицу идём. К Карагайской, вниз по реке.

Егорка покорно закинул лямки мешка за плечи, и двое выживших казаков, не оборачиваясь на угрюмые кручи Медной горы, поспешили прочь.

Шли они долго, спотыкаясь о прибрежные валуны. Река рядом ревела, унося с собой их страхи. К исходу второго дня пути лес начал редеть, сосны пошли выше и стройнее, а к полудню третьего дня Егорка радостно закричал, указывая пальцем на горизонт. Там, над тёмным сосновым бором, вилась тонкая сизая струйка печного дыма.

— Станица! — выдохнул Васька, и на его обветренном лице впервые за много дней прорезалась усталая улыбка. — Дошли-таки...

В Карагайскую они вошли на самом закате, под багровыми лучами опускающегося солнца. Первыми их увидели бабы у колодца — вскрикнули, выронив вёдра, разнесли по улицам весть, что мёртвые вернулись живыми. Станица вскипела, люди выбегали навстречу, плакали, обнимали казаков. Васька медленно шёл сквозь толпу к крыльцу своего отца — сотника Савельева. Старик обнял сына до хруста в костях, а когда спросил про остальных, Васька лишь глухо ответил, что из одиннадцати душ только двое и вернулись обратно к людям, а купец один ушёл в горы, к Хозяйке.

Поздним вечером в кабаке Васька сидел один у окна с бутылкой, цедил вино и глухо рассказывал собравшимся казакам о безумии купца, который променял своих людей и собственную душу на золотые обманчивые миражи.