Глава 17. Искры на камне.

Они вышли из избы на самом рассвете, когда сизый туман ещё лежал тяжёлым пластом на калитке и прижимал к земле жухлую таёжную траву. Ждать урочного часа не стоило — урал не прощал промедления. Искать отряд по реке, которой ушли казаки, они бы не смогли, а потому Арсений сразу свернул с наезженной колеи под глухую, неприветливую сень вековых лиственниц.

Лес начал меняться ближе к полудню. Аглая почувствовала это раньше, чем увидела. Что-то дрогнуло в сыром воздухе — тонко, неуловимо, точно кто-то невидимый прошёл между сосен и задел натянутую жилу. Лес — до этого молчаливый, ровный, привычно-глухой — вдруг стал другим. Он сощурился. Он смотрел. Он слушал. Он ждал.

Арсений остановился как вкопанный на небольшой, поросшей брусничником прогалине. Опустил тяжёлый мешок на кукушкин мох, выпрямился, уставившись в непроглядную, заваленную буреломом чащу. Ведьмак знал: чтобы нагнать отряд, нельзя идти обычным трактом — нужно просить лесные силы о помощи. Он решил обратиться напрямую к лесному духу, истинному хозяину этих мест, чтобы тот вывел их к первой таёжной стоянке самым коротким, тайным путём.

Арсений обернулся к Аглае, и оба его глаза — и тёплый карий, и мёртвый болотный — сузились:

— Дальше — его земля. Лешего. Надо поклониться, уважить Старика. Иначе не пропустит.

Аглая понимающе кивнула. За эти недели две её памяти окончательно спаялись, сварились в одном горниле. Граница между ними стёрлась, заросла травой. Не было больше двух разных душ. Они стали одним целым, единой женщиной, которая теперь знала всё о тектонических сдвигах, минералах и одновременно всем сердцем любила своего нового отца.

Она сняла с плеч мешок, развязала холстину и достала дары для лесного духа. Круглый, мягкий ржаной каравай с хрустящей корочкой и кусок от сахарной головы — белой, твёрдой, как речной лёд. Ведьмак бережно взял дары, отнёс к замшелому пню, отступил на три шага и поклонился в пояс. Аглая встала плечом к плечу, заговорив ласково, нараспев:

— Хозяин лесной, батюшка почтенный. Прими, чем богаты. Проведи нас короткой тропой к тем, кто заплутал в твоих крепях...

И вдруг из чащобы ступил Он. Высокий, корявый, коренастый, вместо одежды — бурая шкура, обросшая зелёной омелой, борода мочаляная до самых колен. Леший подошёл к пню, взял каравай огромной лапой, понюхал и укусил разом половину. Потом отколотый кусок сахара взял, полизал лакомо, уставившись на Аглаю. Голос его проскрипел, точно сухое дерево на ветру переломилось. Леший долго ворчал, недовольно качал головой и жаловался скрипучим голосом на людей, что вечно прут в чащу с ружьями да топорами.

— Проведу, — проскрипел он, жуя. — Потаённой тропой пущу, звериной. За полтора дня дойдёте. Короткий путь покажу, прямо к их первой таёжной стоянке выведу. Но уговор: ступать след в след, назад не глядеть и в глаза мне не пялиться! Пошли!

Он повернулся и быстро пошёл в лощину. Лес перед ним сам раздвигался, колючие ветки шиповника отпадывали в стороны, открывая едва приметную стёжку. Арсений и Аглая, подхватив мешки, едва успевали переставлять ноги, стараясь не потерять из виду бурую спину лесного хозяина.

Тропа вилась всё круче, выводя их к голым, ветреным скалам. Крутой, изматывающий подъём по отвесным кручам давался с огромным трудом. Гора точно противилась их шагам, делала камни подвижными, живыми. Вокруг не было ничего, кроме серого безмолвного гранита и набегавших волн ледяного тумана. Пронизывающий ветер свистел в распадках, и этот гул проникал под кожу.

Аглаю шатало от усталости. В какой-то момент её сапог соскользнул со скользкой яшмовой кромки выступа. Нога ушла в пустоту. Она даже испугаться не успела — только воздух со свистом вылетел из лёгких.

— Берегись! — выдохнул Арсений.

Он перехватил её на лету. Рывком, с силой, подтянул к себе и намертво прижал к своей широкой грудной клетке. Мешок ведьмака глухо звякнул, коснувшись выступа скалы, суковатый посох с тихим стуком покатился по каменным плитам, но он не обратил на это внимания. Его руки — большие, мозолистые, пахнущие полынью, порохом и морозным ветром — держали её бережно, но так крепко, словно он пытался удержать саму её жизнь. Аглая уткнулась носом в его суконный кафтан, шумно выдохнула. Сердце Арсения стучало под её щекой — ровно, мощно, как бьются вековые кедровые корни. В этой леденящей горной тишине его объятия казались единственным живым островком.

Они стояли так долго, не шевелясь, считая нечётные вдохи друг друга. Один. Три. Пять. Семь. Между ними точно электрический ток пробежал — та самая искра, от которой у геолога Таисьи когда-то сладко заныло бы сердце, а у Аглаи перехватило дыхание.

— Живая? — тихо, прямо ей в волосы, спросил ведьмак. Голос его рокотал утробно, вибрируя в груди.

— Живая, — едва слышно выдохнула она, подняв голову и заглядывая в его лицо. — Только, кажется, я сейчас все твои рёбра наизусть выучу. Ты меня с каменной глыбой не перепутал, ведьмаче? Хватка у тебя... тракторная.

— Чего? — Арсений моргнул, на мгновение, на губах ведьмака промелькнула мимолетная ухмылка. — Тракторная, говоришь? —Отпустить тебя? Стоило столько верст за тобой бежать, чтоб ты тут ласточкой с обрыва порхала?

Арсений не выпустил её. Его глаза в зыбком полумраке тумана светились пугающе и притягательно: карий сделался почти чёрным, а болотный зелёный мерцал, точно колдовской огонёк. Он всматривался в её бледное лицо так, словно искал разгадку самой главной тайны, которую она носила внутри.

Аглая горько и мягко улыбнулась, прижимаясь ладонями к его груди. Искры между ними уже не просто проскакивали — они жгли кожу сквозь плотное сукно.

— Я — это я, Арсений. Теперь уже всё одно целое. Но сердце у меня сейчас здешнее. И оно бьётся ради тебя. Этой загадки тебе мало? Или тебе обязательно нужно, чтобы я тебе диплом геолога предъявила?

— Много, — выдохнул ведьмак.

— Слишком много для одного меня.

Наконец они одолели последний крутой подъём, и вышли к реке перед ними открылась таёжная поляна. Это была та самая первая стоянка в тайге после переправы через реку, где купец Ветров со своими людьми провели когда-то первую ночь. На этой поляне они и остались ночевать,развели костёр и укрылись от ветра лапником.

Ночью, когда Аглая чутко дремала у костра, Арсений не спал. Ведьмак пристально проследил за туманом, который пополз из тайги , и увидел чудь — тех самых подземных жителей . Из белёсой хмари, подсвеченной мертвенным зеленым блеском, соткались призрачные, дивные девичьи фигуры. Они плыли над камнями, манили прозрачными руками и улыбались голодными, неживыми губами. Аглая проснулась от холода, увидела, как ведьмак заворожённо всматривается в туман, и вдруг остро, по-бабьи приревновала Арсения к этим подземным девкам. Она сердито рванула его за рукав кафтана, заставив отвернуться.

— Смотри на меня, ведьмаче, — прошептала она с затаённой обидой. — Чего ты там высматриваешь? Нежто эти бледные куклы тебе милее живой души?

Арсений глухо, утробно хмыкнул, оборвав морок. Его пальцы коснулись её щеки — бережно, едва задевая кожу. Аглая затаила дыхание, чувствуя, как ревность уступает место крупной, сладкой дрожи. Арсений наклонился ниже, и его губы накрыли её губы.

Поцелуй был порывистым, жарким, ломающим весь горный холод, копившийся в этих скалах миллионы лет. Это был их первый, нечаянный поцелуй — сокрытый от всего мира на этой таёжной стоянке, скрепивший их души прочнее любого заговора. В этом поцелуе сплелись и её вековая тоска по несбывшемуся, и его долгое, одинокое ожидание в лесной избе. Они вместе вернулись к костру, дожидаясь рассвета под защитой ведьмачьего посоха.

Утром туман рассеялся. Солнце осветило пустую поляну. Днём они пошли выманивать чудь хлебом, ведь Арсений крепко знал: подземная чудь любит ржаной хлеб очень сильно, для них его пахучий дух — пуще любого золота. Ведьмак подошел к скальной стене, у которой когда-то стояли палатки казаков, достал из мешка большой свежий каравай, разломил его пополам, чтобы кислый хлебный аромат пошёл по всем подземным щелям, и густо плеснул мёда на плоский гранит.

Долго ждать не пришлось. На этот густой, сытный запах хлеба из глубокой трещины в скале вышел Белый старик — древний дух урмана и пещер. Борода белая до самых пят, глаза пустые, как выработанные шахтные шурфы. Он понюхал воздух, ухмыльнулся беззубым ртом .

— Отдай казаков, сказал ведьмак.

— Забирай своих служивых, прошамкал старик, жадно прижимая каравай к серебряному кафтану. — Всё равно девки наши под землёй с ними уже натешились, наигрались вдоволь. А дольше казаки бы просто сгинули в подземелье, иссохли бы от пещерной сырости. Забирай, пока я добрый.

Камень беззвучно раздвинулся, и из лаза на сухой мох вывалились двое. Степан и Митяй были совсем не в себе — глаза блуждали, лица бледные, как известь, губы шептали бессвязный бред, точно они всё ещё видели ласки подземных дев. Ведьмак тут же достал свои фляги, стал отпаивать казаков горьким чабрецовым отваром, ломающим пещерный хмель, и быстро привёл их в чувство. Когда Степан и Митяй уселись на бревне, испуганно озираясь, Арсений строго посмотрел на них и приказал:

— Вот что, служивые. В станицу возвращайтесь. Прямо сейчас назад топайте и всем по дороге рассказывайте, кто вас из пасти горы спас. Говорите, что ведьмак Арсений да купеческая дочь Аглая вас из чертога чуди выдернули. Пусть люди знают, что урал живой и шутить с ним нельзя. Марш домой!

Казаки, шатаясь, крестясь на ходу и кланяясь ведьмаку в пояс, поспешили прочь со стоянки, обратно к реке. А Арсений обернулся к Аглае, поправил лямки мешка и указал на тропу, уходящую дальше, к самой вершине хребта:

— Ну, девица… — он легонько щёлкнул её по носу, возвращая обоим почву под ногами. — Теперича гора нас точно не разлучит. Намертво связала. Двоих пристроили, теперь пора за батюшкой твоим идти, пока Хозяйка его в малахит не одела. Пошли, пава, время капает, как вода со скал.

Аглая поднялась, принимая его руку. Ветер рвал подол её тяжёлой юбки, холодил мокрые от поцелуя губы, но ладонь Арсения была горячей, надёжной. Они первыми ступили на крутую, уходящую прямо в звёздную черноту тропу к вершине, готовые вырвать оставшихся из каменного плена.