Глава 3. Карагайская станица, или Как отец собирал команду.

Карагайская станица стояла на берегу реки, в широкой долине, окружённой сосновыми борами. Места здесь были привольные — глаз не охватит. Река вилась, как серебряная лента, то прячась в омутах, то разливаясь по лугам, то снова сужаясь до быстрины, где вода шумела и пенилась на перекатах. По берегам — ивы, склонившие ветви к самой воде, будто пили её. За ивами — луга, пёстрые от цветов. А дальше — сосновые боры, высокие, смолистые, с ровными, как свечи, стволами. Они стояли стеной, молчаливые и древние, и смотрели на станицу, как смотрят старики на молодых — строго, но без злобы.

Дома в станице были крепкие, рубленные из лиственницы, с высокими крышами и резными наличниками. Над станицей возвышалась церковь — белая, с зелёным куполом, а рядом — колокольня. Улицы широкие, пыльные, с редкими берёзами. По утрам пахло дымом и хлебом. По вечерам — рекой и рыбой. А ещё — лошадьми. Казачьими лошадьми. Их здесь было много. И все — ладные, сытые, с блестящей шерстью.

Семья Ветровых приехала в станицу в конце мая. Две подводы, кибитка, сундуки, корзины, узлы. Их встретили настороженно. Казаки — народ вольный, но к чужакам недоверчивый. Особенно к тем, кто приезжает из России. Особенно к купцам. Особенно к тем, у кого глаза горят.

Илья Петрович Ветров вышел из кибитки, расправил плечи, огляделся. Потом перекрестился на церковь. Потом посмотрел на станицу. Долго. Внимательно. Как будто что-то искал. Не дома. Не людей. Что-то другое. Что-то, что было скрыто. Что-то, что он один видел.

— Ну вот, — сказал он. — Здесь. Здесь начнём.

Елена Дмитриевна, жена его, стояла рядом, прижимая к себе младших — Настеньку и Поленьку. Митенька держался за её юбку. Она смотрела на станицу. И думала: «Господи. Куда мы приехали? Что это? Деревня. Просто деревня. А у нас был — дом. Настоящий. В Нижнем. С подворьем. С банями. С птичниками. С коровниками. С конюшнями. С садом. С флигелем. С людьми. А тут — что? Избы. Пыль. Комары. Куда мы приехали? Что мы наделали?»

А Илья Петрович смотрел на сосновые боры. На горы. На небо. И улыбался.

В первый же день он пошёл к сотнику.

Сотник Карагайской станицы, Пётр Ерофеевич Барсуков, был мужчина лет пятидесяти, с седой бородой, с усами, которые он постоянно крутил, и с глазами, которые видели всё. Он сидел на крыльце своего дома, пил квас и смотрел, как Илья Петрович подходит. Долго смотрел. Потом усмехнулся. Потом сказал:

— Купец? Из России?

— Из Нижнего Новгорода, — ответил Илья Петрович. — Ветров. Илья Петрович.

— Слышал, — кивнул сотник. — Говорят, ты клады ищешь. Золото. Камни. Всё, что блестит.

— Ищу, — не стал скрывать Ветров. — И найду.

Сотник засмеялся. Громко. Раскатисто. Как умеют смеяться только казаки.

— Ну-ну, — сказал он. — Ищи. Только знаешь, что я тебе скажу? Тут до тебя многие искали. И все — ушли. Кто в землю. Кто в тайгу. Кто — сгинул. Никто не вернулся. Никто не нашёл.

— Значит, плохо искали, — отрезал Ветров.

Сотник перестал смеяться. Посмотрел на него. Долго. Потом сказал тихо:

— Ох, купец. Ох, дурень. Ну, заходи. Чай пить будем. Поговорим.

За чаем сотник разглядывал гостя, как разглядывают диковинную зверушку. Крутил ус. Постукивал пальцами по столу. Потом сказал:

— А ты, я гляжу, не робкого десятка. Вон как глазами зыркаешь. Всё высматриваешь. Всё вынюхиваешь.

— Привычка, — ответил Ветров. — Купец. Всю жизнь высматриваю. Где товар. Где выгода. Где — золото.

— Золото, — сотник усмехнулся. — А не боишься? Говорят, тут Полоз ходит. Змей. Царь золота. Кто его увидит — тот либо богат, либо мёртв. А ты — не боишься.

— Не боюсь, — сказал Ветров.Я его во сне видел.

Сотник поперхнулся чаем. Закашлялся. Потом посмотрел на Ветрова. Долго. Потом сказал:

— Ну, купец. Ну, удружил. Во сне он его видел. Полоза. Царя золота. Ох, и врёшь ты. Ох, и заливаешь.

— Не вру, — упрямо сказал Ветров. — Видел. Каждую ночь вижу. Он мне говорит: «Иди. Ищи. Там твоё богатство».

Сотник отставил чашку. Вытер усы. Потом сказал:

— Слушай, купец. Я тут пятьдесят лет живу. Всякого видел. И дураков. И сумасшедших. И святых. Но такого, как ты, — впервые. Ты что же, всерьёз думаешь, что золото тебя ждёт? Что оно тебе в руки само прыгнет?

— Не прыгнет, — сказал Ветров. — Я сам приду. Возьму. Оно моё. По праву. Я знаю, где искать. Я знаю, где копать.

— Знаешь, — сотник покачал головой. — Ну-ка, скажи. Где?

Ветров замолчал. Посмотрел на него. Долго. Потом сказал:

— Не скажу. Потому что — не поверишь. Потому что — засмеёшь. Потому что — это моё. Только моё. Пока — моё.

Сотник посмотрел на него. Долго. Потом усмехнулся. Потом сказал:

— Ладно. Не хочешь — не говори. Дело твоё. Только знай: Урал — он хитрый. Он тебя проверит. Он тебя сломает. А потом — посмотрит. Что от тебя осталось. Человек? Или золото?

Он отхлебнул кваса. Потом сказал:

— Ладно. Хватит. Дом тебе нужен? Или так. Мимо шёл?

— Дом нужен, — сказал Ветров. — Семья у меня. Дети. Жить где-то надо.

Сотник посмотрел на него. Усы крутнул. Потом сказал:

— Есть один. На окраине. Хороший дом. Крепкий. Хозяин помер. Наследники продают. Недорого.

— Веди, — сказал Ветров.

— А ты не торопись, — сотник усмехнулся. — Дом — это дело такое. Сначала посмотреть надо. Потом подумать. Потом — поторговаться.

— Чего торговаться? — отмахнулся Ветров. — Сколько просят?

— А вот это уже другой разговор, — сотник поднялся. — Идём.

Дом стоял на самом краю станицы. Дальше — только река. И сосновый бор. И небо. Большое. Синее. Какого не бывает в Нижнем. Какого не бывает нигде. Только здесь. Только на Урале.

Дом был крепкий. Рублен из лиственницы. В два этажа. С высоким крыльцом. С резными наличниками. С воротами. С двором. С баней. С колодцем. С яблоневым садом. Но — меньше. Гораздо меньше, чем их дом в Нижнем Новгороде. Там была усадьба. Большая. С подворьем. С двумя банями. С птичником. С коровником. С конюшней. С флигелем. С садом. С огородом. С людьми — дворовые, работники, кухарки, горничные. Полный двор. Живой. Шумный. Настоящий.

А тут — просто дом. Крепкий. Ладный. Но — не усадьба. Не то. Не то, что было. Не то, что потеряли. Не то, что — оставили. Ради мечты. Ради клада. Ради — одержимости.

Елена Дмитриевна вошла следом. Остановилась. Посмотрела. Долго. Потом перекрестилась. Потом сказала:

— Дом. Настоящий.

Но в голосе её не было радости. Только — слова. Только — долг. Только — покорность. Она смотрела на этот дом. И видела — не его. А тот. В Нижнем. Большой. Светлый. Полный. А этот — маленький. Чужой. Пустой. Как жизнь их. Как будущее. Как — всё.

— Вот, — сказал сотник. — Смотри.

Ветров смотрел. Долго. Молчал. Потом сказал:

— Маловат.

— Маловат? — сотник усмехнулся. — А тебе какой нужен? Дворец? Так дворцов тут нет. Тут — станица. Тут — казаки. Тут — все равны. И ты — не барин. Ты — купец. Приезжий. Так что — не гневись. Бери, что дают. Или — иди дальше. Может, в Тагиле дворец найдёшь. Или в Екатеринбурге. Только там — дороже. И — дальше. А тут — рядом. И — недорого.

Ветров молчал. Смотрел на дом. Потом — на реку. Потом — на небо. Потом сказал:

— Ладно. Беру.

— Не торопись, — сотник опять усмехнулся. — Внутри посмотри. Может, не понравится.

Внутри пахло старым деревом. Пылью. И чем-то ещё. Чем-то тёплым. Живым. Как будто дом ждал. Как будто дом помнил. Как будто дом знал: придут. И будут жить. И будет — жизнь. Опять.

Комнат было много. Пять. Внизу — три. Наверху — две. Печь — большая. Русская. С лежанкой. С полатями. С вьюшками. В углу — иконы. Старые. Потемневшие. Но — настоящие. С лампадкой. С молитвой. С верой.

— Тут — горница, — сказал сотник, показывая. — Большая. Для гостей. Или для старших. Тут — спальня. Тут — детская. Наверху — светёлка. Для девиц. Или для рукоделия. А внизу — кухня. И чулан. И подпол. Для припасов.

Ветров ходил. Смотрел. Трогал. Нюхал. Как будто проверял. Как будто искал. Не дом. Что-то другое. Что-то, что было скрыто. В стенах. В подполе. В печи. В углах.

— Что там? — спросил он. Показал на дверь. В чулан.

— Подпол, — ответил сотник. — Пустой. Или почти пустой. Я проверял. Ничего нет.

— Проверял? — Ветров прищурился.

— Проверял, — сотник кивнул. — На всякий случай. У нас тут всякое бывает. Клады. Схроны. Или — наоборот. Могилы.

Он засмеялся. Ветров не засмеялся. Он смотрел на дверь. Долго. Потом сказал:

— Открывай.

Сотник открыл. Внутри было темно. Пахло сыростью. Землёй. Ветров шагнул внутрь. Постоял. Потом вышел. Потом сказал:

— Беру.

— Не торопись, — сотник опять усмехнулся. — Сначала — торг. Потом — бумаги. Потом — деньги. А потом уже — беру.

— Ладно, — согласился Ветров. — Торг. Так торг.

Торговались долго. Сотник — за хозяев. Ветров — за себя. Сотник — за дом. Ветров — за одержимость. Сотник — за казачью честь. Ветров — за купеческую хватку. Они кричали. Смеялись. Пили чай. Потом — вино. Потом — снова чай. Потом — ударили по рукам.

— По рукам, — сказал сотник. — Дом — твой. Бумаги завтра. Деньги — сейчас.

Ветров отсчитал. Сотник пересчитал. Потом спрятал. Потом сказал:

— Ну, с новосельем, купец. Живи. Только помни: Урал — он смотрит. Он всё видит. И он — не прощает.

— Я запомню, — сказал Ветров.

— Запомни, — кивнул сотник. — А теперь — иди. Семью перевози. А то — ночь скоро. А ночью тут — нехорошо. Ночью тут — Полоз ходит. Или Хозяйка. Или кто похуже.

Он засмеялся. Ветров не засмеялся. Он вышел. Пошёл к своим. К кибитке. К семье. К новой жизни.

Переезжали на следующий день.Утро было ясное. Солнце — яркое. Птицы — громкие. Как будто радовались. Как будто ждали. Как будто знали: будет — жизнь. Будет — дом. Будет — всё.

Елена Дмитриевна собирала вещи. Настенька и Поленька — помогали. Митенька — сидел на подводе. Смотрел. Молчал. Как всегда.

Ветров — командовал. Громко. Весело. Как будто не было ночей в кабаках. Как будто не было пьяного бреда. Как будто не было — одержимости. Как будто — всё. Как будто — нормально. Как будто — хорошо.

— Живее! Живее! — кричал он. — Дом ждёт! Дом большой! Дом светлый! Дом — наш!

Елена Дмитриевна смотрела на него. Молча. Потом — на детей. Потом — на дорогу. Потом — на небо. И думала: «Господи. Дай нам сил. Дай нам счастья. Дай нам — дом. Настоящий. Не этот. Не чужой. Не — его. А — наш. Общий. Живой. Господи. Помоги».

Дом встретил их тишиной. И запахом. Старым. Деревянным. Тёплым. Как будто ждал. Как будто — знал. Как будто — радовался. Тихо. По-своему. По-домашнему.

Ветров вошёл первым. Огляделся. Потом сказал:

— Ну вот. Вот — наш дом. Вот — наша жизнь. Вот — наше всё.

Елена Дмитриевна вошла следом. Остановилась. Посмотрела. Долго. Потом перекрестилась. Потом сказала:

— Дом. Настоящий.

Настенька и Поленька вбежали. Засмеялись. Запрыгали. Потом побежали наверх. Смотреть светёлку. Митенька — вошёл тихо. Сел на лавку. Смотрел. Молчал. Как всегда.

Ветров — ходил. Показывал. Командовал. Распределял.

— Тут — горница, — сказал он. — Большая. Для всех. Для гостей. Для праздников. Для жизни.

— Тут — спальня, — показал он. — Для нас. Для тебя. Для меня. Для Митеньки. Он маленький. Ему — с нами.

— Тут — детская, — сказал он. — Для Настеньки. Для Поленьки.

— Наверху — светёлка, — показал он. — Для Аглаи. Когда приедет.Елена Дмитриевна кивнула. Молча. Она знала. Знала, где Аглая. Знала, что она у ведьмака. Знала, что лечится. Знала всё. И молчала. Потому что — нельзя. Нельзя говорить. Нельзя — признаваться. Нельзя — даже думать. Потому что если узнают — беда. Если узнают — сожгут. Если узнают — конец. Всему. Всем. И Аглае. И ведьмаку. И им. И — ей.

Она пошла к печи. К своим делам. К своей жизни. Которую — терпела. Которую — несла. Которую — ждала. Когда кончится. Когда — вернётся. Когда — всё будет. Как надо. Как — хорошо. Как — по-Божьему. Как — по-людски. Как — по-настоящему.

А потом купец он встал из-за стола. Надел шапку.

— Я — по делам, — сказал он жене. — Ты тут… за домом смотри. За детьми. За всем.

Она кивнула. Молча. Смотрела на него. Долго. Знала. Куда он. К кому. Зачем. Знала — и молчала. Потому что — нельзя. Нельзя — говорить. Нельзя — останавливать. Нельзя — даже думать.

Он вышел. Хлопнул дверью. И пошёл. Не по делам. В кабак. К казакам. К вину. К своей одержимости.

Кабак в Карагайской был один. На всю станицу. Большой. Крепкий сруб, крытый тёсом, с широкими окнами и низкой дверью. Стоял на самом берегу реки. Внутри — длинные столы, лавки, полки с бутылями. Пахло вином, рыбой и мокрой овчиной. За стойкой — целовальник, мужик с красным лицом и хитрыми глазами. А за столами — казаки. Много. Все — с усами. Все — с чубом. Все — с руками, как грабли. Шум. Гам. Смех. Крики. Песни. Дым. Вино. Всё — в одном месте. Всё — вместе. Всё — как надо.

Илья Петрович вошёл. Огляделся. Потом подошёл к столу, где сидели трое. Крепкие. Плечистые. Один — с медвежьей рогатиной у лавки. Другой — с ножом за поясом. Третий — просто с кулаками, как кувалды.

— Здорово, станичники, — сказал Ветров. — Я — Ветров. Илья Петрович. Купец. Из Нижнего.

— Слышали, — сказал первый. Медвежатник. — Ты тот, что клад ищет? Золото Полоза?

— Тот, — кивнул Ветров. — И я его найду. Кто со мной?

Казаки переглянулись. Потом медвежатник отхлебнул из кружки. Потом сказал:

— А что нам за это будет?

— Доля, — ответил Ветров. — Каждому — доля. По-честному. Как договоримся.

— Доля, — повторил второй. — А ежели не найдём? Ежели ты нас в тайгу заведёшь и бросишь? Ежели мы там сгинем?

— Не сгинете, — сказал Ветров. — Я знаю место. Я знаю, где искать.

— Где? — третий прищурился. — Скажи.

Ветров замолчал. Посмотрел на него. Долго. Потом сказал:

— Не скажу. Потому что — не поверишь. Потому что — я знаю где.

— Ох, купец, — медвежатник покачал головой. — Ты либо святой. Либо дурень. Либо — враль. А скорее — всё вместе.

Он отодвинул кружку. Отхлебнул ещё. Потом сказал:

— Ладно. Я пойду. Не из-за места. Не из-за золота. Из-за тебя. Интересно мне. Дурной ты. А дурные — они либо клад находят. Либо голову складывают. Поглядим, что раньше.

Он засмеялся. Громко. Раскатисто. Остальные — за ним. Ветров улыбнулся. Тоже. Потому что — приняли. Потому что — один есть. Уже есть.

Так он собирал команду. День за днём. Кабак — один. Но — каждый вечер. Каждый вечер — новые лица. Новые разговоры. Новые — подколки.

— Эй, купец! — кричали ему. — А золото-то — оно чьё? Полоза? Или Хозяйки?

— Полоза! — отвечал Ветров. — Я знаю!

— Видел? — ржали казаки. — Во сне, что ли?

— Во сне! — не смущался Ветров.

— А много выпил когда спать ложился, — хохотали казаки. — Тебя? Купца? Из Нижнего? Да он тебя сожрёт! И не поморщится!

— Не сожрёт! — упрямо говорил Ветров. — Я — найду! Я — докажу!

— Докажи! — кричали они. — Иди! Найди! А мы — посмотрим! И — посмеёмся!

— Эй, купец! — кричал другой. — А ежели ты врёшь? Ежели нет никакого клада? Ежели ты просто — болтун?

— Есть! — рявкал Ветров. — Есть клад! Есть место!

— Где? — орали казаки. — Скажи!

— Не скажу! — отбивался Ветров. — Потому что — моё! Потому что — не поверите!

— А ты скажи! — ржали они. — Может, поверим!

— Не скажу! — упрямо говорил Ветров. — Потому что — засмеёте!

— А мы и так смеёмся! — хохотали казаки. — Над тобой! Над дурнем! Над одержимым!

Он не обижался. Он — верил. Он — шёл. Каждый вечер. В тот же кабак. К тем же казакам. К тем же — подколкам. К тем же — согласиям.

Сотник появлялся. Каждый вечер. Садился в угол. Смотрел. Усы крутил. Потом подходил. Спрашивал:

— Ну что, купец? Много набрал?

— Пятеро, — отвечал Ветров. — Будет больше.

— Пятеро, — сотник кивал. — Пятеро — это хорошо. Пятеро — это как раз на одного медведя. Или на одну могилу.

— Не каркай, — отмахивался Ветров.

— Я не каркаю, — сотник улыбался. — Я предупреждаю. Урал — он такой. Он пятерых возьмёт. А шестого — отпустит. Чтобы рассказал. Чтобы другие не лезли.

Он уходил. Ветров оставался. Пил. Слушал. Записывал. И верил. Верил, что найдёт.

Однажды вечером Ветров сидел в кабаке. Как всегда. Пил. Думал. О своём. О кладе. О золоте. О Полозе. О — всём.

Дверь скрипнула. Вошёл сотник. Не один. С ним был парень. Молодой. Лет девятнадцати. Чуб. Усы едва пробиваются. Глаза горят. Как у самого Ветрова. Как у всех, кто ещё не знает, что такое — Урал.

Сотник огляделся. Увидел Ветрова. Усмехнулся. Подошёл. Сел рядом. Парень — напротив.

— Здорово, купец, — сказал сотник. — Не помешаем?

— Не помешаете, — ответил Ветров. — Садись. Выпьем.

Налили. Выпили. Сотник крякнул. Вытер усы. Потом кивнул на парня.

— Вот, — сказал он. — Сын мой. Василий.

Васька кивнул. Смотрел на Ветрова. Долго. Внимательно. Потом сказал:

— Илья Петрович. Возьми меня. В поход. За кладом.

Ветров посмотрел на него. Молодой. Дурной. Горячий. Как он сам. Когда-то. Давно. В другой жизни. До Урала. До — всего.

— Молод ты, — сказал Ветров.

— Не молод, — отрезал Иван. — Я на медведя ходил. Я на кабана ходил. Я...

— На медведя — это одно, — перебил Ветров. — А в тайгу — другое. Там не медведь. Там — Полоз. Ты знаешь, кто такой Полоз?

— Знаю, — кивнул Васька. — Змей. Царь золота. Сказки.

— Не сказки, — тихо сказал Ветров. — Он есть. Я его видел. Во сне. Он меня зовёт. Он меня ждёт.

Васька посмотрел на него. Долго. Потом сказал:

— Тогда тем более. Возьми.

Сотник слушал. Крутил ус. Молчал. Смотрел. Ждал. Что скажет купец.

Ветров молчал. Долго. Смотрел на Василия. На сотника. На казаков. На кабак. Потом сказал:

— Ладно. Пойдёшь. Но с условием.

— С каким? — Васька подался вперёд.

— А вот с каким, — Ветров отхлебнул вина. — У меня дочь есть. Аглая. Старшая. Красавица. Умница. Хозяюшка. Она — позже подъедет. Задерживается. Но — приедет. Скоро. Вот — как вернёмся с похода. Как найдём золото. Как придём с добычей. Тогда — и свадьбу сыграем. Ты — жених. Она — невеста. Я — отец. Сотник — сват. Всё — по-честному. По-людски. По-Божьему.

Сотник усмехнулся. Усы крутнул. Довольный. Как кот. Как — казак. Как — отец. Как — сват.

— Ну, купец, — сказал он. — Ну, удружил. Вот это — разговор. Вот это — по-нашему. По-казачьему. По-уральскому. По-настоящему.

Василий смотрел на Ветрова. Молчал. Глаза горели. Не от золота. Не от похода. От — неё. От Аглаи. Которую он не видел. Но которая — уже была. В его голове. В его сердце. В его будущем. Которое — после похода. После золота. После — свадьбы.

— По рукам, — сказал сотник. Протянул руку. Ветров посмотрел на неё. Долго. Потом — пожал. Крепко. Как умеют только купцы. Как умеют только казаки.

— По рукам, — сказал Ветров. — После похода. После золота. Тогда — свадьба.

— После похода, — кивнул сотник. — После золота. Тогда — свадьба.

Они выпили. Ещё. И ещё. И ещё. За поход. За золото. За свадьбу. За — всё. За — жизнь. Которая — после. Которая — будет.

Сотник ушёл. Васька — за ним. Ветров остался. За столом. С вином. Он сидел. Долго. Пил. Мечтал. О походе. О золоте. О том, как он вернётся. С добычей. С богатством. Как все ахнут. Как все зауважают. Как он докажет. Всем. Всему миру. Что он — не дурень. Не болтун. Не одержимый. А — купец. Настоящий. Удачливый. Богатый. И — свадьба. Большая. Шумная. На всю станицу. С музыкой. С песнями. С плясками. С вином. С пирогами. С — всем. Как у людей. Как — надо. Как — хорошо. Как — по-настоящему.

Он выпил. Ещё. И ещё. Потом встал. Пошёл домой. Пьяный. Счастливый. Одержимый. Как всегда. Как — надо. Как — хорошо. Как — по-настоящему.

А дома его ждала жена. Елена Дмитриевна. У окна. Смотрела на дорогу.

Аглая-Таисья в это время лежала в доме ведьмака. В двух днях пути. И не знала. Ни о чём. Ни о сотнике. Ни о Ваське. Ни о свадьбе. Ни о том, что отец её — уже отдал. Не спросив. Не сказав. Просто — отдал. Как вещь. Как товар. Как — долю. После похода.

Она лежала и смотрела в потолок. И думала о нётом. Что у нее снова есть отец, мать, братишки, сестрёнки О том, что они там. В станице. Ждут. Живут.

Она закрыла глаза. И заснула. Без снов. Без боли. Просто заснула.