Глава 2. Ведьмак с разными глазами.

Дорога к ведьмаку была не дорогой, а тропой. Узкой, едва заметной, петляющей между соснами. Она то ныряла в овраг, то взбиралась на пригорок, то терялась в папоротниках, то снова выныривала — светлой ниточкой на тёмной земле. Лес стоял стеной. Молчаливый. Густой. Древний. Он не пропускал свет. Не пропускал звук. Он просто стоял. И смотрел.

Я лежала в телеге, укрытая тулупом. Мать сидела рядом, держала меня за руку. Она молчала. Давно молчала. С тех пор как мы свернули с просёлочной дороги на эту тропу, она не сказала ни слова. Только крестилась. И держала. Крепко. Как будто боялась, что если отпустит — я исчезну.

Я тоже молчала. Сил не было. Горло горело. Не как от жара — как от огня. Я не знала, что это. Не понимала. Просто чувствовала: что-то внутри меня горит. Что-то, что не потушить ни водой, ни молитвой, ни травяным отваром. Мать поила меня малиной. Парила ноги. Шептала заговоры. Но легче не становилось. Хуже. С каждым днём — хуже.

Лес смотрел на меня. Я чувствовала его взгляд. Тяжёлый. Древний. Он не был враждебным. Но и не был добрым. Он был — никаким. Как камень. Как вода. Как время. Он просто был. И ждал. Чего? Может, ответа. Может, признания. Может, того, что я наконец пойму: я — не здесь. Я — чужая. Но я нужна. Кому-то. Зачем-то.

Тропа вывела нас на поляну. Маленькую, заросшую мхом и папоротниками. В центре стоял дом. Не дом — избушка. Вросшая в землю. С низкой дверью. С окнами, затянутыми бычьим пузырём. С крышей, поросшей мхом. Из трубы шёл дым. Тонкой струйкой. Прямо в небо. Как будто дом дышал.

Мать остановила лошадь. Спрыгнула. Помогла мне спуститься. Я едва держалась на ногах. Она повела меня к двери. Дверь открылась сама. Или мне показалось. Но мы не стучали.

Внутри было темно. И тепло. И пахло травами. Сухими, горькими, дурманящими. На стенах висели пучки. Полынь, зверобой, крапива, ещё какие-то — я не знала названий. В углу стояла печь. Маленькая, сложенная из камня. На печи — чугунок. В чугунке — что-то булькало. Пахло мясом и кореньями.

За столом сидел человек. Мужчина. Лет тридцати. Черноволосый — чёрный, как смоль, как цыган. Смуглый. Глаза — один карий, тёплый, почти золотой. Другой — зелёный, холодный, как малахит. А в чёрных волосах — белая прядка. Одна. Резкая. Как молния. Как седина. Как отметина. Он не обернулся. Просто сказал:

— Знал, что придёте. Садитесь.

Мать перекрестилась. Я сделала шаг. И упала бы, если бы она меня не держала. Она усадила меня на лавку. Сама осталась стоять. Я посмотрела на него. Он поднял голову. И я увидела глаза. Разные. Карий и зелёный. Он смотрел на меня. Долго. Внимательно. Как будто видел насквозь. Как будто читал. Как будто знал всё. Всё, что было. Всё, что будет. Всё, что я скрывала.

Но было в его взгляде что-то ещё. Что-то, чего я не ожидала. Он смотрел на меня — и на мгновение запнулся. Как будто увидел что-то, чего не видел раньше. Как будто что-то в нём дрогнуло. Он отвёл глаза. Быстро. Но я успела заметить. И удивилась. Потому что не понимала: что он мог увидеть? Больную девушку? Умирающую? Чужую? Что в ней такого?

— Как звать? — спросил он. Голос был низкий, спокойный. Но что-то в нём было. Какая-то хрипотца. Как будто он волновался. Или как будто он старался не волноваться.

— Аглая, — ответила мать. — Дочка. Горит. Три недели. Не ест. Не пьёт. Жар.

Он кивнул. Встал. Подошёл. Взял меня за подбородок. Повернул лицо к свету. Заглянул в горло. Долго смотрел. Потом в глаза. Я почувствовала: что-то тёплое. Как будто кто-то провёл рукой по душе. Не больно. Но странно. Как будто он что-то искал. И нашёл. Белая прядка упала ему на лоб. Он откинул её. Небрежно. Как будто привык. Но рука дрогнула. Чуть-чуть. Я заметила.

— Жаба, — сказал он. — Горловая. Запущенная. Осложнения на сердце. И на суставы. Лечить буду. Долго. Месяц. Потом заберёте. Но есть условие.

Мать вздрогнула. Впервые услышала название. Жаба. Горловая. Она не знала. Не понимала. Но слово было страшное. Как приговор. Как клеймо. Она перекрестилась. Потом подалась вперёд.

— Какое условие? — спросила она.

— Останется у меня, — он кивнул на меня. — Одна. Без вас. Не надо мне тут мешаться. Иначе не вылечу. Тут воздух другой. Травы другие. И покой. А вы будете советы давать, да и изба не велика. Только хуже сделаете.

Мать смотрела на него. Долго. Потом перекрестилась. Потом заплакала. Потом вытерла слёзы. Посмотрела на меня. В глазах — боль. Страх. И что-то ещё. Что-то, чего я не видела раньше. Решимость.

— Аглаюшка, — прошептала она. — Ты как? Сама-то как? Согласна?

Я посмотрела на неё. Потом на него. Потом снова на неё. И кивнула. Потому что знала: это — шанс. Единственный. Если я уеду сейчас — умру. По-настоящему. И тогда — конец. Тогда — ничего. Тогда — ни семьи, ни будущего, ни жизни.

— Согласна, маменька, — прошептала я. — Оставь меня. Я выживу. Я сильная.

Мать заплакала. Крепко. Навзрыд. Потом обняла меня. Прижала к себе. Долго не отпускала. Потом отстранилась. Посмотрела на ведьмака.

— Слово дай, — сказала она. — Что не обидишь. Что вылечишь. Что вернёшь.

— Слово даю, — сказал он. — Верну. Когда вылечу. Или когда сама захочет уйти.

Мать кивнула. Ещё раз обняла меня. Потом встала. Пошла к двери. На пороге обернулась.

— Как звать-то тебя? — спросила она. — Ведьмак.

— Арсений, — ответил он.

Мать кивнула. Вышла. Дверь закрылась. Я осталась одна. С ним. В чужом доме. В чужой жизни.

Арсений подошёл. Сел рядом. На лавку. Ближе, чем нужно. Так, что я почувствовала его запах. Дым. Травы. Что-то ещё. Что-то мужское. Что-то тёплое. Он посмотрел на меня. Карий глаз — тёплый. Зелёный — холодный. И оба — на меня. Белая прядка снова упала на лоб. Он не убрал. Смотрел. Долго.

— Ну, — сказал он. — Рассказывай. Кто ты такая. На самом деле.

Я вздрогнула. Внутри всё сжалось. Он знал. Он видел. Он понял. Но как? Как он мог понять? Я же молчала. Я же не говорила. Я же...

— Не бойся, — сказал он. — Я не выдам. Я ведьмак. Я много чего вижу. И много чего знаю. Ты — не Аглая. Ты — двоедушница. Я это вижу. По глазам. По голосу. По тому, как ты смотришь. Аглая была бы испугана. А ты — нет. Ты — спокойная. Как будто ты уже всё видела. Как будто ты уже всё знаешь. Так кто ты?

Я молчала. Долго. Смотрела на него. На его разные глаза. На белую прядку. На смуглое лицо. И думала: «Врать? Или правду? Если правду — он подумает, что я сумасшедшая. Если врать — он всё равно узнает. Рано или поздно. Он ведьмак.

И тут я увидела. Что-то. В его глазах. Что-то знакомое. Что-то, что я видела раньше. Давно. В другой жизни. В другой квартире. На подоконнике. Карий глаз. Тёплый. Золотой. Зелёный. Холодный. Малахитовый. Разные глаза. Как у кота. Как у моего кота. Арсюши. Того, что остался в Екатеринбурге. Того, что сидел на подоконнике. Того, что смотрел, как гаснет каменный цветок.

Я смотрела на него. И видела. Не ведьмака. Не мужчину. Не чужого. Я видела — кота. Моего кота. Только в человеческом теле. Те же глаза. Тот же взгляд. Та же манера — смотреть, не мигая. Ждать. Терпеливо.

— Арсюша? — прошептала я. Не веря. Не понимая. Но чувствуя: это он. Это мой кот. Мой.

Он вздрогнул. Посмотрел на меня. Долго. Внимательно. Потом улыбнулся. Криво. Но тепло.

— Узнала, — сказал он. Голос был низкий, мужской. Но интонация — его. — Я ждал. Долго ждал. Думал — не узнаешь. Думал — не придёшь. А ты пришла. Наконец-то.

Я смотрела на него. И слёзы текли по лицу. Сами. Я не могла их остановить. Я — Таисья Петровна Кокорина. Я не плакала. Давно. Но сейчас — слёзы потекли сами. Потому что нашла. В чужом мире. В чужом времени. В чужом теле. Нашла — его. Своего кота. Свою единственную родную душу.

— Как? — прошептала я. — Как ты здесь?

— Я не знаю, как это случилось, — ответил он. — Я сидел на подоконнике. Смотрел, как ты уходишь. Как цветок гаснет. А потом — темнота. И я здесь. В этом теле. В этом мире. Я не помню, как это произошло. Просто — очнулся. И понял: я — не кот. Я — человек. Молодой. Шестнадцать лет. Ведьмак. Только начинающий. Дед мой — старый ведьмак — учил меня. Травам. Заговорам. Камню. Всему. А потом дед умер. И я остался один. С памятью кота. С памятью о тебе. С памятью о том мире. Я помнил всё. Квартиру. Подоконник. Твои руки. Твой голос. Как ты читала мне вслух. Как ты гладила меня по голове. Как ты называла меня Арсюшей. Я помнил. Всегда помнил. И ждал. Долго ждал. Думал — придёшь. Думал — найдёшь. Думал — узнаешь. И вот — ты здесь. Наконец-то.

Он замолчал. Посмотрел на меня. Карий глаз — тёплый. Зелёный — холодный. И оба — на меня.

— Ты — ведьмак, — сказала я. — Как?

— Я учился, — ответил он. — Здесь всё по-другому. Я вижу то, что не видят люди. Я всегда видел. Ты знаешь. Один глаз — живых. Другой — мёртвых. А здесь это — сила. Я мальчик стал ведьмаком, я кот появился после ритуала дед посмотрел и сказал , что кот вторая суть в помощь.

— Ты знал, что я приду? — спросила я.

— Знал, — кивнул он. — Чувствовал. Как чувствовал тебя всегда. Когда ты болела. Когда ты плакала. Когда ты читала свои книги. Я всегда был рядом. Даже когда ты не замечала.

Он замолчал. Посмотрел на меня. Долго. Потом сказал. Тихо. Почти неслышно.

— Я помню. Всё помню. Как ты сидела у окна. Как читала. Как пила чай. Как гладила меня. Я помню. И я... скучал. Не как кот. Как... — он замолчал. Подбирал слово. Не нашёл. — Я не знаю, как это назвать. Но я скучал.

Я смотрела на него. И понимала. Это не собачья преданность. Это не раболепие. Это — кошачья память. Кошачья привязанность. Которая не громкая. Не навязчивая. Но — глубокая. Как камень. Как вода. Как время.

— Я тоже, — прошептала я. — Я тоже скучала. По тебе. По твоему мурчанию. По твоим глазам. По тому, как ты сидел на подоконнике. Как смотрел. Как ждал. Я думала — ты остался там. Один. В пустой квартире. Я думала — ты умер. Или...

— Я здесь, — сказал он. — Я здесь. С тобой. И я никуда не уйду.

Он взял мою руку. Своей. Большой. Смуглой. Мужской. Но — его. Я чувствовала: это он. Мой кот. Моя душа. Моя... моя.

— Спасибо, — прошептала я. — За то, что ждал. За то, что нашёл. За то, что ты здесь.

Он не ответил. Только сжал мою руку. Крепко. Но не больно. Как кот. Когда он рядом. Когда он просто рядом. И этого достаточно.

Но радоваться было рано.

Жар вернулся. Ночью. Резко. Как будто ждал. Как будто только и делал, что ждал. Я проснулась от того, что горела. Вся. С головы до ног. Горло сжалось. Дышать стало трудно. Я попыталась позвать. Но голос не шёл. Только хрип. Только стон.

Арсений был рядом. Он не спал. Он никогда не спал. Или спал так, что слышал всё. Он подскочил. Наклонился. Посмотрел на меня. Карий глаз — тёплый. Зелёный — холодный. И оба — тревожные.

— Тихо, — сказал он. — Тихо, Таисья. Я здесь. Я рядом.

Он схватил чугунок. Налил отвар. Горячий. Прямо в ковш. Поднёс к моим губам.

— Пей, — сказал он. — Пей. Это — от жабы. Это — от жара. Пей.

Я глотала. Через силу. Через боль. Отвар был горький. Как полынь. Как желчь. Но тёплый. И он шёл. Внутрь. В самую глубину. Туда, где горело. Туда, где жгло.

Он поил меня всю ночь. Ковш за ковшом. Отвар за отваром. Он менял компрессы на горле. Горячие. Потом холодные. Потом снова горячие. Он растирал мне грудь мазью. Жгучей. Острой. Пахло мятой и чем-то ещё. Чем-то, от чего дышать становилось легче. Немного. Но легче.

Я металась. В бреду. Я видела пещеру. Малахитовые стены. Яшмовый пол. Женщину в зелёном. Она смотрела на меня. Молча. И улыбалась. Криво. Нехорошо. Я видела отца. Он стоял на краю пропасти. Смеялся. И шёл вниз. В темноту. Я видела мать. Она плакала. Протягивала руки. Но не могла дотянуться. Я видела кота. С разными глазами. Он сидел на подоконнике. Смотрел на меня. И ждал. Чего? Может, чтобы я очнулась. Может, чтобы я выжила. Может, чтобы я вернулась.

А потом — темнота. Густая. Вязкая. Как смола. Я падала. Или горела. Или и то и другое. Но кто-то держал меня за руку. Крепко. Надёжно. И голос. Низкий. Мужской. Но — его. Кота. Моего кота. «Терпи, — говорил он. — Терпи, Таисья. Я здесь. Я рядом. Ты выживешь. Слышишь? Ты выживешь».

И я терпела. Потому что знала: он рядом. Он держит. Он не бросит.

Утро пришло серое. Мутное. Как будто сквозь дым. Я открыла глаза. Потолок. Балки. Паутина. Пахло травами. И дымом. И чем-то ещё. Чем-то жгучим. Мазью. Я лежала на лавке. Укрытая тулупом. И ещё чем-то. Тёплым. Мокрым. Компрессом. На лбу.

Арсений сидел рядом. На полу. Прислонившись спиной к лавке. Голова запрокинута. Глаза закрыты. Он спал. Впервые. За всё это время. Он спал. Но рука его лежала на моей руке. Держала. Даже во сне. Даже когда спал.

Я смотрела на него. Долго. На его смуглое лицо. На белую прядку. На разные глаза. Которые сейчас были закрыты. Но я знала: они разные. Карий и зелёный. Один — живых. Другой — мёртвых. И оба — мои. Оба — его. Оба — наши.

Я не стала будить. Лежала. Смотрела. Дышала. Тихо. Осторожно. Чтобы не разбудить. Чтобы не спугнуть. Чтобы продлить это. Это мгновение. Когда он рядом. Когда он держит. Когда он — мой.

Жар ушёл. Не совсем. Но ушёл. Горло болело. Но дышать было можно. Тело было слабое. Но живое. Я чувствовала: я выжила. Ещё раз. Ещё одну ночь. Ещё один день. И это — благодаря ему. Благодаря его рукам. Его отварам. Его мазям. Его голосу. Который говорил: «Терпи. Я здесь. Я рядом».

Так прошла неделя.

Неделя, которую я помню смутно. Как в тумане. Как в бреду. Как в чужом сне. Он поил меня отварами. Утром. Днём. Вечером. Ночью. Он менял компрессы. Растирал мазью. Он сидел рядом. Всегда. Даже когда я спала. Даже когда бредила. Даже когда кричала. Он был рядом. Держал. Говорил. Успокаивал.

Я не вставала. Не могла. Тело не слушалось. Руки дрожали. Ноги подкашивались. Голова кружилась. Я лежала. Смотрела в потолок. Слушала. Как он ходит. Как он готовит. Как он шепчет. Что-то. Над чугунком. Над травами. Над огнём. Я слушала. И ждала. Когда он подойдёт. Когда он коснётся. Когда он скажет: «Пей. Терпи. Я здесь».

Он подходил. Каждый раз. Он касался. Каждый раз. Он говорил. Каждый раз. «Пей. Терпи. Я здесь». И я пила. И терпела. И ждала. Следующего раза. Следующего касания. Следующего слова.

Я начала видеть его. Не только глаза. Не только руки. Не только белую прядку. Я начала видеть — его. Мужчину. Тридцать лет. Смуглого. Черноволосого. С разными глазами. С белой прядкой. С руками, которые лечат. С голосом, который успокаивает. С взглядом, который... Что? Что в этом взгляде? Я не понимала. Но чувствовала: что-то. Что-то, чего не было раньше. Что-то, что появилось. Между нами. В этих ночах. В этих отварах. В этих компрессах. В этих руках.

Он тоже видел меня. Я чувствовала. Он смотрел. Дольше, чем нужно. Ближе, чем нужно. Он касался. Медленнее, чем нужно. Он держал мою руку. Дольше, чем нужно. И когда думал, что я сплю, он смотрел на меня. Долго. Внимательно. Как будто видел что-то. Что-то, чего я не видела в себе. Что-то, что его держало. Притягивало. Он отводил глаза. Быстро. Слишком быстро. Но я замечала. И чувствовала: что-то. Что-то между нами. Что-то, что ещё не имеет названия. Но уже есть. Уже живёт. Уже дышит.

В скоре я села сама. Без его помощи. Медленно. Осторожно. Но смогла. Спина ныла. Руки дрожали. Но я сидела. И смотрела на него. Он стоял у печи. Спиной. Что-то мешал. В чугунке. Я смотрела на его спину. На его плечи. На белую прядку. И думала: «Кто ты? Почему ты здесь? Почему ты лечишь меня? Почему ты смотришь на меня так? Как будто я — не просто больная. Не просто чужая. Как будто я — что-то большее. Что-то, чего я сама не понимаю».

— Арсений, — позвала я. Тихо. Голос был хриплый. Но уже не чужой. Мой.

Он обернулся. Посмотрел на меня. Карий глаз — тёплый. Зелёный — холодный. И оба — на меня. И в них — что-то. Что-то, чего я не видела раньше. Радость? Облегчение? Или что-то ещё. Что-то, что он прятал. Но не мог спрятать.

— Сидишь, — сказал он. — Хорошо. Это — хорошо.

Он подошёл. Сел рядом. На лавку. Ближе, чем нужно. Так, что я почувствовала его запах. Дым. Травы. Что-то ещё. Что-то мужское. Что-то тёплое. Он посмотрел на меня. Долго.

— Ещё немного, — сказал он. — И ты встанешь. Совсем. Я обещаю.

— Спасибо, — прошептала я. — За всё. За ночи. За отвары. За... — я замолчала. Не знала, как сказать. Не знала, что сказать. Просто смотрела на него. И он смотрел на меня. Долго. Молча. И в этом молчании было что-то. Что-то большее, чем слова. Что-то, что мы оба чувствовали. Но не говорили. Потому что рано. Потому что не время. Потому что — потом.

Он улыбнулся. Криво. Но тепло. И взял мою руку. Своей. Большой. Смуглой. Мужской. И мы сидели так. Долго. Молча. Смотрели на огонь. В печи.

Ещё через три дня он сказал:

— Пора в баню.

Я посмотрела на него. Не поняла.

— В баню? — переспросила я. — Зачем?

— Затем, — ответил он. — Ты неделю в поту. Не мытая. Не пареная. Жаба ушла. Но тело — слабое. Дурное. Надо выпарить. Надо вымыть. Надо выгнать всё. Что осталось. Иначе — вернётся.

Я молчала. Долго. Смотрела на него. На его разные глаза. На белую прядку. И думала: «Он прав. Надо. Но... я не могу. Я слабая. Я не дойду. Я не выдержу. И... и как? При нём? Он же... он же мужчина. А я...»

Он понял. Без слов. По глазам. По лицу. По тому, как я сжалась. Он улыбнулся. Криво. Но мягко.

— Не бойся, — сказал он. — Я не смотрю. Я — ведьмак я же тебя лечу. Всё. Остальное — не важно.

Я кивнула. Потому что знала: он прав. Надо. И потому что — доверяла. Ему. Единственному. В этом мире. В этом времени. В этой жизни.

Он помог мне встать. Я держалась за его руку. Крепко. Как за единственное, что держит на земле. Мы вышли из дома. На улицу. Баня стояла поодаль. Маленькая. Бревенчатая. С низкой дверью. С дымком из трубы. Он затопил её с утра. Я не знала. Он всё сделал. Пока я спала. Пока я не видела.

Мы шли медленно. Я еле передвигала ноги. Он поддерживал. За локоть. За талию. За руку. Он не торопил. Не тянул. Просто шёл рядом. И держал. Крепко. Надёжно. Как будто я — хрустальная. Как будто я — драгоценная. Как будто я — его.

В бане было жарко. Парно. Пахло берёзой. И травами. Он помог мне сесть на лавку. Потом вышел. На минуту. Я слышала: он что-то делает. За дверью. Шелестит. Звенит. Вода. Ведра.

Вернулся. В руках — ковш. С водой. Горячей. И веник. Берёзовый. Свежий. Пахучий.

— Ложись, — сказал он. — На лавку. На живот. Буду парить.

Я легла. Медленно. Осторожно. Щека — на дерево. Тёплое. Гладкое. Пахнет берёзой. И дымом. И им. Я закрыла глаза. И почувствовала: его руки. На спине. Мокрые. Горячие. Веник. Лёгкий. Быстрый. Он парил меня. Долго. Медленно. Сверху вниз. Вдоль позвоночника. По лопаткам. По бокам. Он не говорил. Только парил. И дышал. Тяжело. Как будто ему было трудно. Как будто он боролся с собой. Как будто он делал что-то, что давалось ему не легко. Но делал. Потому что надо. Потому что — лечил.

Потом он взял ковш. И полил меня. Горячей водой. Медленно. По спине. По плечам. По шее. Вода стекала. Жгла. Но это было хорошо. Это было — жизнь. Это было — очищение. Он лил и лил. И что-то шептал. Тихо. Под нос. Заговор. Или молитву. Или просто слова. Которые я не понимала. Но слышала как речь текла плавно с добром.Слова — лечат.

Потом он сказал:

— Всё. Хватит. Одевайся. Я выйду.

Он вышел. Я осталась одна. В бане. В пару. В тепле. Я лежала. И чувствовала: тело. Моё тело. Оно стало другим. Лёгким. Чистым. Живым. Как будто жаба вышла. Вся. До конца. Как будто вода смыла не только пот. Но и боль. И слабость. И страх. Я медленно села. Потом встала. Ноги держали. Руки не дрожали. Я сделала шаг. Потом ещё один. Потом ещё. Я шла. Сама. Без его руки. И это было — чудо. Маленькое. Но чудо.

Я оделась. Медленно. Вышла. Он ждал. На улице. Спиной. Смотрел на лес. На сосны. На небо. Я подошла. Встала рядом. Он обернулся. Посмотрел на меня. Долго. Внимательно. Карий глаз — тёплый. Зелёный — холодный. И в них — что-то. Что-то, чего я не видела раньше. Радость. Настоящая. Не кривая. Не горькая. Просто — радость.

— Стоишь, — сказал он. — Сама. Хорошо.

— Стою, — ответила я. — Сама.

Он улыбнулся. И я улыбнулась. Впервые. За всё это время. По-настоящему. Без боли. Без страха. Без жара. Просто — улыбнулась. Ему. Себе. Жизни. Уралу. Всему. И мы стояли так. Долго. Молча. Смотрели друг на друга. И в этом молчании было что-то. Что-то большее, чем слова. Что-то, что мы оба чувствовали. Но не говорили. Потому что рано. Потому что не время. Потому что — потом. Когда вылечусь. Когда окрепну. Тогда — поговорим. Тогда — скажем. Тогда — всё. А пока — просто стоять. Просто смотреть. Просто дышать. Вместе. И этого достаточно.