Глава 7. Сборы.

Карагайская станица гудела растревоженным ульем с самого рассвета.

Как только солнце выкатилось из-за зубчатой стены соснового бора и зажгло крест на беленой станичной церкви, площадь перед домом сотника превратилась в бурлящий котел. Такой суматохи здесь не помнили с последней большой мобилизации. Мужики, надрывая пупы, тащили к реке тяжелые холщовые мешки, просмоленные ящики и дубовые бочонки. Бабы, сгрудившись у плетней, утирали концами платков глаза и глухо причитали, провожая своих кормильцев. Ребятишки визгливой оравой путались под ногами у грузчиков, то и дело огребали весомые отцовские подзатыльники и с плачем разбегались, чтобы через минуту снова выскочить из переулка. Свежий утренний воздух насквозь пропитался резким запахом дегтя, вяленой рыбы, оружейного пороха и дымящегося каравая. Пахло дальней, безвозвратной дорогой.

Илья Петрович Ветров стоял в самом центре этого хаоса, широко расставив ноги в щегольских сапогах. Он командовал громко, с лихорадочным, пугающим весельем. Словно собирался не в глухую, гиблую тайгу, откуда мало кто возвращался прежним, а на веселую Нижегородскую ярмарку. В его глазах горел сухой, одержимый блеск человека, который идет не просто за презренным металлом, а за самим счастьем, схваченным за хвост.

— Живее, братцы, поворачивайся! — громыхал его зычный голос над площадью. — До пристани путь неблизкий! Надо до полудня все шитики под завязку погрузить! Шевелись!

Елена Дмитриевна неподвижно стояла на высоком крыльце их нового дома. Из-под темного платка лицо ее казалось серым, как зола. Она смотрела на мужа молча, с невыразимой, застарелой усталостью. Ее глаза, припухшие и красные, выдавали бессонную ночь. Она плакала долгими часами, пока Илья спал тяжелым, хмельным сном. Настенька и Поленька испуганно жались к материнскому подолу, боязливо поглядывая на кричащую толпу и нагруженные плоскодонки у берега. Маленький Митенька намертво вцепился в складки маминой юбки. Мальчик за все утро не издал ни звука. Он вообще подозрительно притих с самого приезда на Урал — словно его детская душа знала какую-то мрачную тайну, которую взрослые в своей суете напрочь отказывались замечать.

С Ветровым в тайгу уходили двенадцать человек.

Двенадцать местных казаков. Хмурые, плечистые, с окладистыми бородами и лихими чубами, выбивавшимися из-под папах. Руки у каждого — точно кованые грабли, а взгляды — острые, как затухающие угли. Сброд Илья Петрович собрал приметный, надежный, но отчаянный. Был тут знаменитый на всю округу медвежатник с тяжелой кованой рогатиной. Был угрюмый кузнец, не расстававшийся со своим пудовым молотом. Шагал в ряду и ссыльный каторжанин с кривым ножом за широким поясом, и бывалый охотник-промысловик с потертой винтовкой. За ними пристроился безусый казачок с потертой гитарой, а позади всех хромал ветеран прежних войн с тяжелым костылем. Был среди них даже немой громила с огромным плотницким топором и местный мальчишка, блаженно улыбавшийся утреннему солнцу. Возглавлял эту дюжину сын станичного сотника — Васька. Молодой, горячий, чернобровый, с породистым лицом и отцовским надменным прищуром. На его бедре тускло поблескивала боевая сабля.

Сам станичный сотник стоял чуть поодаль у коновязи. Он медленно крутил длинный седой ус, хмуро наблюдая за суетой. Помолчав, он подошел к Ветрову и негромко обронил:

— Ну что, купец… одиннадцать бойцов тебе выделил. Прямо как апостолов вас будет. Только вот Христа среди вас что-то не видать.

Ветров закинул голову и раскатисто, дико расхохотался. Так смеются только люди, поставившие на кон последнюю рубаху.

— Ничего, Ерофеевичь ! — крикнул он, хлопая сотника по плечу. — Вот найду в горах золотую жилу, тогда и Христос найдется, и почет, и благодать! Всё у нас тогда будет! Хватит и станице вашей, и моим внукам!

Сотник лишь тяжело покачал головой. Ничего не ответил, со вкусом сплюнул под ноги желтую табачную слюну и молча пошагал прочь — к своей канцелярии, к своим привычным, земным делам.

Закупались к походу долго и основательно — целых три дня. Ветров денег не считал и швырял целковые направо и налево. В Нижнем Новгороде он продал все товары, лавку и склад. Оставив лишь поместье и прилавки на рынке для старшего сына, при себе имел лишь мешки с наличностью и свою ядовитую одержимость.

На подводы грузили мешки с мукой — десять штук, туго набитых и перевязанных суровой бечевкой. Следом шли ящики с крупой: желтым пшеном, колотым горохом и серой перловкой. Рядом громоздилась каменная соль, сахарные головы, твердые, как речной лед, и плитки прессованного черного чая. Для казаков Илья скупил весь лучший табак в лавке и несколько тяжелых дубовых бочонков с крепкой водкой. Но больше всего места занимал опасный груз: бочонки с сухим ружейным порохом, мешки с тягучим серым свинцом, пять новеньких, пахнущих заводской смазкой ружей и сотни патронов в цинковых ящиках. Острые ножи, дюжины топоров, смоленые канаты, бочки с липким черным дегтем для конопатки лодок, коробки со спичками, восковые свечи и рулоны крепкого полотна — купец предусмотрел каждую мелочь.

У причала покачивались четыре шитика — плоскодонные, широкие лодки, густо промазанные пахучей смолой. На них отряду предстояло спуститься по бурной реке, а затем пробиваться вверх по диким таежным притокам, сквозь завалы и пороги, к тем самым горам, где, по слухам, залег Великий Полоз.

Ветров самолично обходил каждую подводу. Он щупал мешки, нюхал смолу, заглядывал в глаза нанятым казакам. Он искал в них ту же искру, что жгла его самого. И находил. Казаки ухмылялись в усы, переглядывались. Наконец, медвежатник не выдержал, сплюнул травинку:

— Слышь, Илья Петрович… А ежели придем на место, а там шиш? Ну, нету никакого Полоза и золота нету? Зря, выходит, тайгу топтали?

— Есть оно там! — рявкнул Ветров, и глаза его на секунду превратились в щелки. — Я его во сне видел! Слышите вы? Он сам меня звал, золото свое под ноги бросал! Он меня выбрал! Я найду эту жилу и всему миру докажу, что я не дурак и не пустозвон, а купец первой гильдии! Настоящий, фартовый человек!

Мужики переглянулись, шумно вздохнули, а потом дружно захохотали — грубо, раскатисто. Махнули руками, откупорили одну из походных бутылей и пустили ее по кругу. Выпили за фарт, за золото. Раз купец платит вперед — чего не сходить? Договор дороже денег, по рукам ударили — значит, надо идти до конца.

Вечером Ветров вернулся в избу. Он был изрядно пьян, но крепок на ногах. Лицо горело румянцем, из-под насупленных бровей по-прежнему полыхали безумные искры. Елена Дмитриевна сидела у нетопленой печи, безучастно глядя в окно на пустеющую улицу.

— Завтра чуть свет запрягай телегу, — шумно выдыхая перегар, приказал он с порога. — Поедешь за Аглаей. Хватит ей у этого лесного бирюка отсиживаться. Привези ее в станицу. Перед моим отъездом надо дело справить — познакомить её с Васькой, сыном сотника. Пусть парень посмотрит, какая у меня старшая красавица. Васька-то со мной в тайгу уезжает, плечо к плечу идти будем, так что пускай перед дорогой девку увидит. Семьями знаться надо. Договорился я с сотником.

Елена Дмитриевна вздрогнула, точно от удара хлыстом. Она медленно повернула голову к мужу, в упор глядя на его тяжело дышащую фигуру:

— Илья… Побойся Бога. Какое знакомство? Девочка едва дышит, она у ведьмака этого лечится, из ума выжил. Она слаба телом, она не поедет! Воли ее на то нет, оставь ты её в покое хотя бы пока в поход не сходишь!

— Она моя дочь! — наотмашь отрезал Ветров, грохнув кулаком по кухонному столу так, что зазвенели плошки. — И сделает так, как я велю! Сказано — привезти для знакомства, значит, привезешь! У меня хозяин кто в доме, моя воля — закон. Поняла меня, мать?

— А если не поедет? — голос Елены Дмитриевны сорвался на глухой, отчаянный шепот. — Если наотрез откажется, если скажет, что не ее это? Что тогда делать будешь? Силой свяжешь?

Ветров вдруг подошел ближе, и его лицо перекосила злая, трезвеющая гримаса:

— Тогда нам всем тут петля, Эля. Станичники — народ темный, скорый на расправу. Ежели они пронюхают, что моя старшая дочь у ведьмака в лесу безвылазно живет, они нас в три дня со свету сживут. Скажут — нечисть в дом пригрели, грех на станицу накликали. Избу подожгут, и ведьмака твоего, и Аглаю, и нас с малыми по ветру пустят! Понимаешь ты головой своей бабьей?!

Елена Дмитриевна долго смотрела в его налитые кровью глаза. Силы оставили ее. Она медленно опустила голову, кусая губы, чтобы не закричать от бессилия.

— Поняла… — тихо, едва слышно прошелестела она. — Завтра поеду. Привезу ее. Сделаю, как велишь.

Илья довольно крякнул, посчитав разговор оконченным, и завалился на лавку, прямо в сапогах. А его жена медленно поднялась и пошла в дальний угол избы, где на сундуках спали дети. Она опустилась перед ними на колени, обняла всех троих разом — крепко, отчаянно, как обнимают на краю пропасти. Обняла тех, кого уже мысленно теряла в этой проклятой уральской глуши, и принялась беззвучно молиться, прося у неба чуда.

Утром телега, нанятая у местного ямщика, резала колесами густой дорожный туман. Елена Дмитриевна сидела на соломе, кутаясь в теплый платок. Лошадь лениво трусила в сторону дремучего леса. Кругом стояла глухая, зловещая тишина, нарушаемая лишь скрипом тележных осей. Женщина смотрела на вековые сосны, вздымавшиеся по обочинам, и горькие слезы сами текли по ее бледным щекам.

Она вспоминала Нижний. Вспомнила, какой Аглая была маленькой, как беззаботно бегала по их цветущему яблоневому саду, как звонко смеялась, прячась за широкими подолами маменькиных юбок. Малышкой она часто шептала:«Маменька, я никогда от тебя не уйду, буду с тобой вековать…»Елена тогда лишь ласково гладила ее по волосам:«Вырастешь — передумаешь, глупышка». И вот теперь — выросла. Лесной ведьмак, Васька, с которым отец перед самым отъездом познакомить хочет, темная станица и безумный муж, готовый сжечь собственное дитя ради призрачного золота. Елена Дмитриевна плакала тихо, уткнувшись в рукав, чтобы не смущать угрюмого ямщика. Нужно было держаться. Ради дитей. Ради спасения их семьи.

В это же самое время в лесной избе царил покой.

Я сидела на лавке возле жарко натопленной печи, подставив озябшие пальцы к огню. Серебряная нить внутри меня больше не жгла, превратившись в ровное, защитное тепло. Арсений расположился у окна. Он молча перебирал сухие коренья и наговаривал что-то на мелкие речные голыши — продолжал мое обучение, не давая спуску. Мы оба молчали, слушая, как потрескивают поленья в топке. На душе было тихо и странно. Я думала о будущем, о своем даре, о том, что ждет меня дальше в этих бескрайних лесах.

— Ну что, Таисья Петровна, — нарушил молчание Арсений, и на дне его разноцветных глаз зажглись опасные огоньки. — Раз ты готова, тогда присядь пока. Книгу поштудируем. Настоящее учение только начинается.

Договорить он не успел. Внезапный, оглушительный стук в тяжелую дубовую дверь заставил меня подпрыгнуть на месте. Стучали громко, быстро, с запредельным, живым отчаянием. Словно за порогом гналась сама смерть.

Арсений мгновенно подобрался. Его рука сама скользнула к ножу на поясе. Парень стремительно подошел к двери и резко дернул засов на себя.

На пороге, тяжело дыша и цепляясь побелевшими пальцами за косяк, стояла моя мать, Елена Дмитриевна. Ее темный дорожный платок сбился набок, а глаза, полные слез и безумной надежды, уставились на меня.

— Мама? — сорвалось с моих губ, и сердце оборвалось куда-то вниз.

— Аглая… Доченька… Беда у нас! Отец за тобой послал! — вскрикнула она, бледнея на глазах. Ноги ее подкосились, и она без чувств осела бы на грязный пол, если бы Арсений не успел подхватить ее под мышки своими сильными руками.

Парень легко, точно холщовый мешок, перенес мою мать на лавку у печи. Стянул с ее головы мокрый от тумана платок и обернулся ко мне.

— Аглая, отвар воды из кувшина налей, — скомандовал он коротко. — И оберег свой из кармана достань. Сожми в ладони. Не выпускай.

Пока я дрожащими руками наливала отвар, Арсений достал из-за пазухи крошечный пузырек с резким, пахнущим дегтем и мятой наваром. Капнул три капли маме на губы, растер каплю на ее висках. Елена Дмитриевна глубоко, судорожно вздохнула, ресницы ее дрогнули, и она открыла затуманенные глаза.

— Доченька… — прошептала она, цепляясь за мою руку. — Отец… Илья совсем умом повредился на своем золоте. Лодки снарядил, одиннадцать казаков с ним идут. И Васька, сын сотника, среди них. Отец упрямый, кричит. Велел тебя в станицу привезти, с Васькой этим познакомить перед их уходом в тайгу. Чтобы семьи, говорит, знались, Васька-то с ним уезжает, плечо к плечу идти будут! Я твердила, что ты больна, что у знахаря… А он в крик. Говорит, ежели станичники проведают, что ты у ведьмака живешь, — сожгут и его, и тебя, и нас с малыми по ветру пустят… Привези, говорит, и всё тут. Они ведь завтра на рассвете отчаливают!

Я обернулась и посмотрела на Арсения. Парень стоял у стола, скрестив руки на груди. Его разноцветные глаза сузились, превративсь в две опасные щелки. На бледном лице резко выделилась белая прядь волос. С загнетки послышалось тихое, тревожное шуршание — домовой высунул нос, сердито почесал бороду, сочувствующе глядя на нас.

— Значит, Васька… — негромко процедил ведьмак. — Сын сотника. Горячий парень, саблей махать мастак, да ума там на грош. Илья Петрович подстраховаться решил, станичную верхушку к своему золотому походу намертво привязать.

— Арсений, мне надо ехать, — твердо сказала я, хотя внутри всё сжалось от страха перед отцом. — Мама права. Если я не явлюсь, станица сюда с вилами придет. Они тебя погубят. И маму с Настенькой, Поленькой и Митенькой не пожалеют. Я просто покажусь отцу, увижу этого Ваську, и пускай они катятся в свою тайгу за золотом.

Ведьмак долго молчал, вглядываясь в мое лицо. Наконец он глухо обронил:

— Твоя правда, Аглая. Силой тебя здесь держать — только беду на твой дом навлекать. Твой дар еще слаб, но оберег утренний ты ладить научилась, талисман «Дом» на шее висит. Главное помни: в станице силу свою не показывай. Будь тихой, больной девкой, какой тебя все считают. Глаза в пол, со старшими не спорь. Встретишь отца, вытерпишь знакомство с Васькой, а как они на лодках отчалят — я сам за тобой в Карагайскую приду. Обучение мы не бросим. Поняла?

— Поняла, — я кивнула, чувствуя, как на шее сквозь ткань рубахи приятно греет серый камень с дырочкой.

Арсений подошел ближе, протянул руку и на секунду коснулся моих волос. Пальцы у него были сухие, горячие, пахнущие полынью.

— Береги себя, Таисья Петровна. Не растеряй то, что вчера на поляне нашла.

Прощание вышло коротким. Мы вывели маму под руки во двор, где у плетня переминалась с ноги на ногу тощая лошаденка, запряженная в телегу. Угрюмый ямщик, дремавший на козлах, даже головы не повел. Мы уселись на сологу. Телега тронулась, заскрипела, и я обернулась. Арсений стоял на крыльце, не шевелясь, окутанный остатками лесного тумана, и смотрел нам вслед, пока деревья полностью не скрыли его из виду.

Дорога назад казалась нескончаемой. Лес давил на нас своей молчаливой, дремучей стеной, но теперь я не боялась его, как прежде. В груди мерно, надежно бился теплый уголек давешней магии.

К полудню телега наконец выехала на окраину Карагайской станицы. Здесь всё еще царило предпоходное безумие. Пыль стояла столбом. У реки шипели, конопатя лодки дегтем, казаки. Наш новый дом встретил нас шумом и топотом. Едва мы с матерью вошли в горницу, навстречу нам вышагнул отец. Шапка на затылке, рубаха расхристана, в глазах — хмельной, безумный задор.

— Привезла! — рявкнул он, завидев меня, и лицо его расплылось в довольной ухмылке. — Ну ладно, ладно! Проходи, Аглашка, садись к столу. Вовремя успели! Знакомься давай. Василий, сын сотника! Со мной в тайгу уезжает, первое мое плечо в походе, парень отчаянный! Пущай перед дорогой посмотрит, какая у меня старшая красавица. Семьями знаться надо!

За столом, развалившись на широкой лавке, сидел молодой казак. Одет он был с иголочки: синий чекмень, серебряные газыри на груди, на поясе — дорогая сабля в ножнах, украшенных чернью. Из-под лихо заломленной папахи выбивался смоляной чуб, а аккуратные черные усы были заносчиво подкручены вверх. Васька был хорош собой — статный, чернобровый, с хищным казачьим прищуром. Но в его взгляде, которым он с ходу смерил меня от сапожек до макушки, читалась сытая, уверенная в себе гордыня.

— Здорово живешь, Аглая Ильинична, — лениво протянул он, не поднимаясь с места, лишь небрежно прикоснулся пальцами к козырьку. — Наслышан, наслышан про твою хворь купеческую. А отец твой говорил — красавица. Не соврал Илья Петрович, ладная девка. Будет по кому в тайге скучать.

Я молча опустила глаза, как учил Арсений, поклонилась невысоко, чинно:

— Здравствуй, Василий Петрович.

Отец громко хлопнул Ваську по плечу, отчего тот даже поморщился, и раскатисто захохотал:

— Я ж говорил! Моя кровь, нижегородская! Обернемся с золотишком, тогда обо всем и потолкуем! А пока — запоминайте друг друга! Садись к столу, дочка, обем это дело перед дальней дорогой!

Васька лениво усмехнулся, поглаживая рукоять сабли и не сводя с меня наглого взгляда. Я стояла перед ними, покорно сложив руки на фартуке, а сама крепко, сквозь ткань, сжимала в кармане утренний оберег. Пусть уезжают. Пусть забирают отца, пусть ищут свое проклятое золото. Я вытерплю это знакомство, вытерплю их хмельные речи. Главное — выстоять до рассвета, пока их смоленые лодки не отчалят от карагайского берега.