Глава 8. По реке.

Ночь перед великим отплытием выдалась душной, липкой и тревожной.

Станичный дом Ветровых ходил ходуном. Отец, раззадоренный скорым фартом и хмелем, шумел в горнице, проверяя списки припасов. Васька, сын сотника, изрядно выпив для храбрости, решил, что купеческая дочка ему уже по праву принадлежит. Наглец подкараулил меня в темных сенях, когда я возвращалась из погреба с крынкой молока.

— Что, Аглаюшка, всё глаза в пол прячешь? — пахнув на меня сивухой и дешевым табаком, Васька перегородил дорогу и уперся рукой в бревенчатую стену. — Ты не смотри, что я в тайгу ухожу. Обернемся — и под венец тебя заберу. Уж я-то заставлю тебя улыбаться, не всё ж тебе бледной тенью ходить.

Он потянулся своей тяжелой, пахнущей ружейным маслом лапищей к моему подбородку. Сердце испуганно екнуло, но я тут же вспомнила слова Арсения. Пальцы в кармане сами намертво сжали утренний оберег — ломкую полынь да зверобой. «Закрываю себя. Закрываю», — мысленно прошептала я, выставив вперед невидимую, глухую стену из домашнего тепла.

В ту же секунду Васька странно дернулся, точно его крапивой по лицу хлестануло. Ошпаренный неведомой силой, он отшатнулся, шумно выронив из рук зажигалку, и зашипел, тряся ладонью.

— Ты чего тут крутишься, щегол?! — рявкнул из темноты внезапно зашедший в сени Илья Петрович. Отец, несмотря на хмель, в делах семейного гонора был скор на расправу. — Я зачем тебя в дом позвал? Семьями знаться, а не девку мою по углам тискать! Ты мне в тайге нужен со своей саблей, а не в денниках! А ну, пошел вон к мужикам на берег, пока я сотнику не высказал, какого смутьяна он вырастил!

Васька, багровея от стыда и злобы, зыркнул на меня исподлобья, подобрал вещицу и пулей выскочил во двор. Отец лишь тяжело, насупленно сопел в темноте. Нагоняй парню он дал знатный, но на уме у него было только одно — рассвет.

Утро выдалось пронзительно ясным.

Солнце медленно поднималось над мохнатым сосновым бором, и река загорелась — вся, от берега до берега — розовыми, золотыми и синими искрами. Вода была ледяная, быстрая, бешеная. На перекатах она шумела и пенилась, бросаясь на валуны, а в редких глубоких омутах замирала, густая и темная, точно огромный лесной глаз. На берегу, у самой кромки воды, замерли четыре шитика — плоскодонные, свежесмоленые лодки, пахнущие дегтем. Возле них, укладывая последние ящики, суетились казаки.

Илья Петрович Ветров стоял у самой воды. Он смотрел на реку долго, не отрываясь — словно пытался разглядеть на дне скрытые сокровища, которые видел только он один. Потом резко обернулся. Посмотрел на осунувшуюся жену, на заплаканных Настеньку и Поленьку, на притихшего Митеньку и на меня. Лицо его было бледным, но глаза горели тем самым сухим, одержимым блеском.

— Ну, с Богом, православные! — зычно крикнул он.

Быстро, размашисто перекрестился на зелёный купол церкви, шагнул на нос передней лодки и оттолкнулся шестом от берега. Назад он больше не оглядывался.

Казаки дружно налегли на весла. Двенадцать человек. Двенадцать тяжелых судеб. Васька сидел на корме последнего шитика. Огребя ночной нагоняй, он больше не скалился. Казак хмуро смотрел на берег, прямо на меня. Перед самым поворотом реки он криво, с затаенной обидой, но тепло махнул мне рукой, а затем резко перехватил тяжелое весло и включился в общую греблю.

Река подхватила их щепками, понесла вниз по течению. Туда, где смыкалась вековая тайга, где синели дикие горы, где затаилось золото и ждал своего часа Великий Полоз.

Первый день пути отряд шел легко.

Река в этих местах была широкой, вальяжной. Песчаные берега заросли редкими, залитыми солнцем соснами. Вода слепила глаза зеркальным блеском. Казаки сначала гребли лениво, вразнобой. Смеялись, травили соленые походные байки, вспоминали старые стычки. Кто-то дремал на мешках с мукой, кто-то негромко затянул казачью песню, а кто-то просто задумчиво курил трубку, глядя на проплывающие мимо берега.

Ветров сидел на самом носу головной лодки, выпрямив спину. Он безотрывно смотрел вперед, туда, где река резала лесной массив. В его голове шумели не волны, а шорох золотого песка.

Васька Барсуков в последней лодке то и дело оборачивался назад, на станицу, которая с каждым часом становилась всё меньше, превращаясь в крошечную точку, пока и вовсе не утонула в мареве. Он всё думал об Аглае — о её странном, леденящем взгляде в сенях, о её внезапной гордости. Парень криво ухмылялся в усы: «Ничего, купеческая дочка. Вот придем с богатой добычей, сам Илья тебя за меня отдаст, никуда не денешься». С этой мыслью он яростнее нажимал на весла.

К вечеру шитики пристали к песчаной косе. Разбили походный стан, разожгли огромный костер. Сварили густую пшенную кашу с салом, откупорили один из дубовых бочонков. Хмель быстро ударил в усталые головы. Над темной речной гладью поплыла протяжная, тоскливая песня про родную степь, про покинутую мать и казачью долю.

Ветров сидел у самого огня, подбрасывая ветки. Облики казаков плясали в отсветах пламени.

— Завтра навалиться надо, братцы, — подал он голос, и песня оборвалась. — Завтра река круче пойдет. Надо успеть до осенних затяжных дождей. Чтобы фарт не упустить.

Мужики угрюмо кивнули, налили еще по чарке и выпили за удачу. Переглянулись: купец платит, дело говорит, надо идти до конца.

На второй день удача сказала до свидания и ушла. Река круто изменила свой нрав.

Русло сузилось, зажатое высокими, мрачными скалами. Берега стали каменистыми, неприветливыми. Вековая тайга подступила к самой воде темной, непроглядной стеной. Птицы притихли, небо затянуло низкими серыми тучами, а вода потемнела, став ледяной и стремительной. Пошли первые перекаты. Лодки швыряло из стороны в сторону, крутило на водоворотах, с треском било бортами о скрытые под водой валуны.

Казаки гребли молча, намертво стиснув зубы. Рубахи потемнели от пота, руки налились свинцом.

Ветров стоял в полный рост на носу, цепляясь за борт, и дико кричал, перекрывая гул порогов:

— Правее держи! Левей забирай! Греби, матерь вашу, держи лодку!

Казаки выбивались из сил. Кто-то яростно матерился, выплевывая речную пену, кто-то испуганно крестился на ходу, а кто-то просто смотрел в черную пучину, понимая, что до смерти здесь — один неверный гребок.

К вечеру, измотанные и злые, они кое-как причалили к каменистому уступу. Лодки выволокли на гальку, разбитыми руками разожгли сырой валежник. Снова была каша, снова водка, призванная заглушить дрожь в коленях, и снова угрюмые думы. Илья Петрович у костра твердил как заведенный: «Завтра еще быстрее пойдем. Там, за завалом, горы начинаются. Золото там». Казаки лишь молча пили, пряча глаза в тени папах.

Третий день обернулся настоящим кошмаром.

Река превратилась в узкую, ревущую глотку. Бешеная вода неслась с гор, пенилась, исходила белым паром и с грохотом бросалась на огромные гранитные валуны. Повсюду кишели водовороты и буруны. Шитики швыряло как щепки, доски зловеще трещали под напором стихии. Казаки орали во всю глотку, молились, но рев взбесившейся реки заглушал любые человеческие голоса. Ветров на носу что-то неистово кричал, махал руками, но его слова тонули в грохоте водной лавины.

А потом случилось то, чего все так боялись.

Головной шитик Ветрова со всего маху вынесло на скрытый в пене острый валун. Раздался страшный, хрустящий треск. Лодку в мгновение ока развернуло поперек течения и перевернуло. Следующий за ним шитик не успел сманеврировать и на полной скорости врезался в обломки первого. Третью и четвертую лодки затянуло в ту же круговерть.

В один миг всё смешалось. Просмоленные лодки разлетались в щепки. Тяжелые мешки с мукой, бочонки с порохом и водкой камнями пошли на дно. Люди с криками барахтались в ледяной пене.

Одного из казаков — лихого молодого безусого гитариста — бешеная река унесла первой же волной. Лодку сильно тряхнуло, парень не удержался, утка тукнула о скрытый в пене камень, весло выбило, и он с глухим криком выпал за борт. Белая пучина мгновенно поглотила его голову. Мужики пытались дотянуться до него шестом, но круговерть тащила быстрее. Выжил он там, ниже по течению, выбросило ли его на какую-нибудь отмель или ледяная глубь забрала его душу себе — никто из отряда не знал. Времени спасать не было, каждый боролся за собственный глоток воздуха.

Кто-то отчаянно цеплялся за скользкие прибрежные камни и свисающие ветки прибрежных ив.

Ветрова вышвыкнуло на прибрежный песок, как обмокший, грязный мешок. Он лежал у самой кромки воды, кашляя и отплевываясь от речной жижи. Одеяние порвано, лицо в кровь иссечено галькой. Но он был жив.

Купец медленно приподнялся на локтях, посмотрел на ревущие перекаты, где плавали обломки его богатства, и вдруг… зашелся страшным, безумным хохотом. Этот раскатистый, жуткий смех одержимого человека полетел над тайгой.

— Ну?! — прокричал он в серое небо, поднимаясь на ноги. — Вот и приехали! Вот она, тайга! Вот оно, золото! Полоз близко, я чую его!

Из воды один за другим вылезали уцелевшие казаки. Мокрые, дрожащие от холода, с разбитыми лицами. Кто-то тупо смотрел перед собой, кто-то тихо выл от боли, оплакивая потерянного товарища и потерянные припасы. Из двенадцати человек на берег выбрались далеко не все.

Васька Барсуков вышел из воды последним. Он тяжело волочил ногу, а из глубокой раны на плече сочилась багровая кровь, пачкая разорванный чекмень. Казак намертво сжимал в руке уцелевшее ружье. Он подошел к хохочущему купцу, тяжело дыша, и спросил сквозь зубы:

— Живой, Илья Петрович?

— Живой! — безумно зыркнул на него Ветров. — Слава Богу, живы! Коней у нас нет, лодок нет, ну и к черту их! Собираем припасы , что к берегу прибило.Теперь пешком, прямо в чащу. Золото там, Васька. Нам назад дороги нет — либо найдем, либо сгнием здесь.

Остаток дня уцелевшие кружили по берегу, собирая то, что не успела унести яростная река. Добыча была скудной: несколько промокших ящиков с патронами, пара топоров, пару бочек с вином, и три ящика с припасами, запутавшихся в прибрежных кустах, да пара ружей. Конопатить и чинить было нечего — от шитиков остались лишь щепки. Казаки бродили как тени — злые, голодные, до нитки промокшие. Кто-то тихо материл сумасшедшего купца, кто-то молился за унесенного рекой товарища.

Ветров стоял на скалистом выступе, повернувшись спиной к реке. Он смотрел вглубь материка, туда, где за плотной стеной леса вздымались суровые, синие уральские горы.

— Нам туда, — твердо произнес он, указывая пальцем на скалистые вершины. — Там Полоз спит на золотых горах. Идем дальше. Кто повернет назад — пристрелю как собаку. За мной!

Казаки молча переглянулись. Васька сплюнул под ноги, перехватил ружье поудобнее и первым шагнул за купцом. Остальные, хмурясь, потянулись следом — в зловещую, глухую пасть тайги.