Глава про жаркие встречи

«Гордость Танната» отчалила от порта спустя ещё пять часов, которые Эмма мучительно страдала, принимая продукты на кухне.

Она хорошо писала, и это сочли за величайшее благо, почти исключительный талант. В итоге дочка графа Гриджо, да ещё и имеющая два высших образования, считала тюки с крупой и солёным мясом, писала их в грязные книги и втолковывала коку, что три плюс восемь – это не двенадцать!

При том что руки её непрестанно дрожали, а сердце обливалось кровью, выходило споро и ловко. Эмме это почти нравилось. Новая жизнь, новое занятие. Удивительно приятно оказаться при деле, а ещё приятнее оказаться своей в компании мужчин, которые и не думают сально шутить и пялиться. Нет. Они видят мальчишку.

– … и я ей грю, ну что. Пошли ко мине, дамочка?

– А она? – спросила Эмма.

История про некую жену трактирщика, рассказанная старшим матросом по клички Шницель, даже казалась интересной после того, как кок Бернард почти три четверти часа трепался о своей подагре и винил во всём проклятущих хозяев, которые не наказывали за кражу вина из погребов.

– Тык пшла! Натурально прям. И вот поднимает она юбки… – задохнулся от смеха. – А та-ам…

И Шницель чуть не повалился на бок, но его удержал Бернард, а Эмма еле сдержала тонкий девичий смех, боясь себя выдать.

Договорить Шницелю не дали, к счастью или к сожалению, потому что на пороге появился Глер и строго посмотрел на мужчин.

– Шницель! Мне кажется, или ты должен был заняться тряпками на палубе?

Шницель подмигнул Эмме, Бернарду и хохоча ушёл, так не дорассказав историю про юбки жены трактирщика. Впрочем, Эмме уже и не было это особенно интересно. Она во все глаза смотрела на Глера, боясь при этом выглядеть «влюблённым мальчишкой». Дыхания не хватало, а он не делал жизнь проще, сверля несчастную взглядом.

– Пошли за мной, пацан, – велел Глер.

Эмма кивнула, вручила коку записи и бросилась на выход, так что чуть было не споткнулась и не расшибла нос, но Глер… схватил за шиворот, как котёнка, и без лишних сантиментов поставил на ноги.

– Я… простите, – шепнула Эмма, оказавшись с Глером нос к носу.

– Прощаю.

– Э, Ларс, куда пацана тащишь? Стащил чего? – подмигнул боцман, проходя мимо.

– Нет, пацан пишет шустро, а мне надо бы кое-что переписать.

– Есть тако-ое! – усмехнулся боцман. – Ну его не задерживай. У нас там, оказывается, для таких грамотеев работёнки накопилось. Взяли картографа, а он шельмец ничерта прочитать не может. Грит я по сторонам света, по ветру, по тому, по сему, а карту прочитать – никак. Ну это ль ни хохма?

– Ага, – и Глер потащил Эмму дальше, она только и успела пикнуть.

– Не боись, матрос! – хохотнул боцман. – Ларс наш из городских. Больно не бьёт!

И с равнодушным лицом отвернулся, продолжив свой путь по палубе.

«Больно не бьёт?..»

Ледяным потом окатило всё тело, даром что без корсета и бесконечных юбок, только и обыкновенная рубашка вдруг показалась тесной и жаркой.

«Что с ним? Он же… узнал меня?..»

Но Глер тащил дальше, пока они не добрались до каюты, одной из немногих на всём корабле.

– Какая честь, сэр, – пробормотала Эмма, когда её грубо впихнули в каюту. Грязную, крошечную, но отдельную. Роскошь! Ей предстояло, судя по слухам, спать в гамаке, да ещё вероятно под открытым небом.

Между сном в грязном, душном помещении трюма, где по соседству будет толпа мужчин не самых свежих на вид и уж точно не сдерживающих свои физические порывы и сном на сложенных парусах, Эмма выбрала второе, уступив свой гамак Шницелю.

Каюта Глера была на одного, да вторая койка бы и не поместилась. Всё деревянное, чёрное, крошечный стол, заваленный картами, и грязная шкура на полу, будто остаток невиданного шика – ковра.

Эмма влетела в это помещение пулей, даже споткнулась о шкуру и навалилась на стол животом, а пока разворачивалась, ловя равновесие, чему мешала качка, Глер уже запер входную дверь.

Они стояли в тёмной крошечной каюте, не больше каморки для швабр и значительно меньше того чердака на границе Нардина и Норта. Тот чердак был, кажется, вечность назад, в другой жизни, где Эмма была настоящей принцессой, хоть уже и перевоспитанной, а Глер был настоящим героем, хоть и лишившимся коня.

Сейчас они совершенно не походили на прежних себя и уж точно на тех двоих, что встретились когда-то в Небиолло, уже давно не видимом из иллюминатора.

В темноте лишь сверкали их глаза, у обоих теперь зелёные.

Слышно было только тяжёлое надрывное дыхание.

И будто того мало, словно ниточки между ними натягивались, соединяя крепче и сильнее, выбивая почву из-под ног и притягивая друг к другу, только оба так и стояли, словно не могли найти сил или причин воссоединиться.

Ты или не ты?..

– Кто ты? – медленно, осипшим голосом спросил Глер, а потом в один прыжок оказался рядом с Эммой и вцепился в её короткие волосы. Стянул фуражку, убрал пряди с лица и, будто надеясь, что это лишь парик, потянул вниз. Эмма зашипела, помотала головой.

– Это я, – тихо ответила она.

Не сдержавшись, Эмма гладила его лицо самыми кончиками пальцев и то и дело всхлипывала уже не от боли в голове, а от боли в груди.

Она видела, какие печальные стали глаза Глера, как он полон надежды, что сказанное ею – правда, как боится понять, что это всё жуткая и несправедливая игра его воображения.

Но кончики её пальцев, голос, взгляд не лгут.

– Это я, Глер. Я – Эмма, твоя Эмма. Эммоджен Гри. Эмма Гриджо. Дженни. Чёрт знает кто ещё, и вот, наконец, Ларс Сэддиданс…

– Эмма? – нахмурился Глер и на секунду сердце несчастной влюблённой пропустило удар. Она решила, что он её не узнаёт, решила, что всё, ради чего старалась, бессмысленно.

Он ничего не помнит?

 Забыл её?

 Это не Глер?

– Эмма? – произнёс он, таким вопросительным тоном, от которого её сердце снова зазвенело от болезненной остановки.

– Глер, Глер, – зашептала она, держа его лицо в ладонях и уже целуя его щёки без зазрения совести, без сомнений, что какой-то мальчишка-матрос пристаёт к доверенному лицу капитана в его каюте.

Последнее, в чём Эмма могла усомниться, это то, что Глер всерьёз считает, что перед ним пацан Ларс Сэддиданс.

– Эмма, – и Глер прижался к её лбу своим, дыша теперь одним воздухом и почти касаясь её губ. Она выдохнула, засмеялась и почувствовала его крепкие руки на своей талии, спине. Он её обнимал.

Впервые за все эти месяцы он! её! обнимал...

И как же было чертовски хорошо, как же было жарко внутри от этих объятий, так что голова шла кругом и каюта растаяла, будто её и не было.

Эмма шептала что-то, а Глер не понимал, и уже спустя несколько секунд встряхнул её:

– Что происходит?

Она огляделась по сторонам и захохотала, Глер тут же прижал к её губам палец, строжась.

– Тише… Женщина на корабле к беде, милая, – и снова прижал к себе Эмму, не дожидаясь ответа на собственный вопрос.

Вокруг них творилась магия, которая оказалась такой естественной спутницей в секунду счастья. Эмма бездумно нашептала несколько молитв, и всё заволокло туманом, запечатало каюту и оградило их от целого мира. Стало теплее, запахло листвой и кострами, а не морем и грязью.

– Я колдую. Я теперь волшебница, – она сверкнула в темноте своими глазами-изумрудами, и будто того и ждал Глер, со стоном прижался к ней сильнее и поцеловал.

Целовал с жадностью и сквозящими в каждом движении любовью, страстью и безумием. С такой невероятной тоской. Он скучал куда больше, чем она даже могла представить. Куда больше, чем сам думал, потому что эти месяцы вдали были трудными и суетными, и так мало было времени отдавать себе отчёт, сколь глубоко зашли душевные терзания.

Но руки и губы Глера Эмму помнили и даже не мечтали больше снова коснуться.

Она без корсета, без своих безумных волос, без юбок.

Так близко, что можно с ума сойти, потому что не нужно гадать, какая у неё талия и какие ноги, как она легка и тонка. Можно видеть её всю, особенно если скинуть этот ужасный мужской камзол, наверняка новёхонький и оттого ужасно подозрительный.

И обнимать крепко, чувствуя, какая она тёплая и как доверяет ему, Глеру, потому что не исчезла, не погибла, не осталась в доме отца, не испугалась.

– Что ты… что ты делаешь тут, – спросил он, отрываясь от её губ и понимая, что не может не смотреть на них теперь.

– Где твои волосы, где твои… глаза…

– Не нравлюсь? – спросила Эмма без горечи и разочарования, она и хотела услышать ответ, и понимала, каким он будет.

– Разве это важно, – и Глер снова её поцеловал. – Останови меня, потому что сейчас не время и не место… Я веду себя… как животное, недостойное тебя.

– А я так скучала, что сама стала… – она покраснела, потому что почувствовала пальцы Глера на собственной талии, да ещё и представила, что собиралась сказать. – Я же твоя жена, я…

– Он не успел? Ты… не успела, – Глер отпрянул, глядя ей в глаза.

Узнавая Эмму и не узнавая. Она была совсем другой и в тоже время так похожа, даже лучше прежнего, будто сняла наконец все свои дурацкие маски.

– Что ты, о чём ты? – она повисла на его шее, мечтая отпустить ноги и остаться так навсегда. Остаться его частью и больше не разлучаться.

Он расстегнул на ней рубашку, что было уже совершенно неприлично, и её ничего вовсе не скрывало, кроме бинтов, перетягивающих грудь.

Она была сейчас более обнажена чем когда-либо и даже об этом не думала, а Глер хохотал, целуя её волосы. Те так непривычно безжизненно обрамляли голову Эммы, казались чужеродными, но вся магия отныне крылась в бесподобных глазах.

– Ни о чём… я успел. И ты успела.

Над верхней палубой уже разливался алым закат, солнце катилось под воду, купалось напоследок в море, и никто не мог найти Ларса Гри и Ларса Сэддиданса, пропавших из виду, когда едва смеркалось.

За дверью каюты была гробовая тишина, только внимательный бы увидел слабое изумрудное свечение.

– Шут его знает, – махнул рукой боцман и бросил попытки разобраться, кто и куда запропастился.

До Пино ещё неделя ходу.

Найдутся. Куда они с корабля денутся.