Глава 4

Все же время, которое я провел в постели и практически в одиночестве, сыграло со мной дурную шутку. В день награждения, отмытый собственным слугой, разодетый в дорогущий, не гнущийся от золота камзол, я чувствовал себя как актер на сцене драмтеатра, который не знает своей роли.

По дороге к залу мне улыбались и кланялись мужчины и женщины, у меня осведомлялись о здоровье и превозносили мою доблесть в бою, мне пели панегирики за храбрость и ловко подкладывали за манжету камзола записки. Эта манжета, как выяснилось, называется обшлаг. Записок было столько, что на правой руке рукав просто раздулся. Меня выручил сопровождающий, барон фон Бентон.

— Дорогой барон, вам будет неловко кланяться, имея такой груз тайн, – деликатно заметил он. – Если вы мне доверяете, то я посоветовал бы вам оставить хотя бы часть этих очаровательных посланий мне на сохранение.

Будет неловко, дорогой друг, если во время поклона королю из вас посыпятся любовные записки! – закончил он с тонкой улыбкой.

Именно это я и сделал: выгреб все сложенные в элегантные оригами послания и проследил, как барон Бентон сваливает их в большую серебряную чашу, которую он потребовал у лакея.

Сам мой проход между рядами придворных я помню несколько смутно: лица сливались настолько, что я не всегда мог отличить мужчину от женщины. Выручали только бороды: тут я, по крайней мере, был уверен, что вижу мужчину.

По результатам стояния перед Альбертусом Четвертым я был награжден кучей всего на свете. Глашатай, занимающий нижнюю ступеньку у трона, зычным голосом перечислял посыпавшееся на меня богатство: личные покои в крыле принца, кошель с приличной суммой золотых, пять камзолов по моему выбору из королевской мастерской, право сидеть за большим королевским столом без приглашения и плюсом ко всему – графский титул.

Я собирался было уже кланяться и благодарить, но заметил, что глашатай берет второй свиток и снова замер, слушая, чем меня наградил наследник престола. Три коня из личной конюшни, кличек которых я не запомнил, но по восторженному вздоху мужчин в зале догадался, что это очень круто, саблю и кинжал из дамасийской стали из личной коллекции принца, упряжь на коня, отделанная серебром и самоцветами — из личных запасов принца, кошель с золотом, сумма в котором была только на треть меньше королевского подарка, и вишенкой на торте – право входить к принцу без доклада.

Сам принц все это время сидел на ступеньку ниже отца на легком вычурном стульчике и ласково улыбался, стараясь меня подбодрить. Мне кажется, все видели мою растерянность. В ответной речи я начал благодарить королевскую семью за милость. Возможно, я запамятовал что-то из подарков, но меня спасло то, что в моих руках все еще была трость. Кланяясь королю и принцу, я ухитрился неуклюже уронить ее и чуть не упал, пытаясь подобрать. Король, недовольно поморщившись, объявил:

— Граф фон Ваерман, лекарь убедил меня, что вы совершенно здоровы. Но я вижу, что вы не готовы еще к несению службы. Ко всем своим дарам я добавлю еще один: две недели отдыха от службы, которые понадобятся вам, граф, для окончательной поправки здоровья и обустройства на новом месте.

После этих слов принц встал со своего места и приколол мне на грудь золотой ключ с сапфирами. Головка этого ключа содержала чеканное изображение моего нового герба. Эту тонкую работу я рассмотрел только следующим утром, уже после переезда в новые покои, которые теперь становились моими.

Мне отвели три комнаты и маленькую каморку для моего слуги. Конечно, там не было королевской роскоши, но и назвать эти покои скромными язык бы не повернулся. В наличии была и позолота на светильниках, и всякие там бархатные шторы-пологи-подушки. А бонусом к этому шел огромный резной буфет в углу, в котором за прозрачными дверцами хранились кубки, кувшины и увесистые стеклянные бокалы, оплетенные бронзой или медью. Весь низ буфета, скрытый резным деревом, был уставлен запечатанными кувшинами и бутылкам с вином.

Меня поразило то, что ни одна бутылка не была похожа на другую. Умом я понимал, что в этом мире нет штамповки и поточного производства, но полтора десятка разнообразных бутылок, запечатанных сургучом, с оттиском винодельни, ни одна из которых не повторяла форму другой, заставили меня протянуть руку и взять одну из них, чтобы рассмотреть получше.

Мутноватое стекло с пузырями вылили в довольно забавной форме: бутылка со слабыми гранями напоминала собой баскетбольный мяч, которому какой-то шутник придела толстую витую ручку и коротенькое горлышко, залитое рыжеватым сургучом. Машинально я поднес вино к глазам против света свечи, желая посмотреть, насколько прозрачно само содержимое.

— Это знаменитые варские винодельни, граф.

Я чуть не уронил от неожиданности бутылку, но все же успел подхватить ее под дно второй рукой. Чертова трость, с которой я не расставался, опять упала на пол. Принц усмехнулся и, подойдя ко мне ближе, поднял мою палку. Я совершенно не слышал, как он вошел, и теперь просто растерянно таращился, не понимая, что нужно сделать.

— Не нервничай так, Освальд. Я понимаю, что тебе тяжело привыкнуть к дворцовым порядкам. Но поверь, граф, я закрою глаза на любое твое нарушение этикета в благодарность за беззаветную храбрость. Вы же понимаете, что заговорщиков, конечно, вскоре казнили бы, но сперва они успели бы убить меня. А мне, признаться, очень нравится жить, – снова улыбнулся наследник престола. – Давайте присядем, выпьем по бокалу вина и поговорим.

Это был довольно спокойный вечер, который изрядно утихомирил мои дурные мысли. Вино было непривычно сладким, почти густым и довольно крепким. Но ни у меня, ни у принца не было желания напиться. Глядя, как я неумело ковыряю сургучную печать, принц кликнул своего лакея, и через несколько минут на столе не только стояли кубки, до края полные вина, но и был сервирован легкий ужин из холодного мяса, хлеба и вареных яиц. Кстати, эти вареные яйца подавали так часто, что я уже начинал их ненавидеть.

Легким движением руки принц отпустил слугу и, сделав первый глоток, даже зажмурился от удовольствия:

— Все же варские вина – самые вкусные! Пейте, граф.

Я сделала глоток и поперхнулся. Его высочество терпеливо ждал, пока я откашляюсь, а потом тихо и размеренно заговорил. Принц рассказал мне, в чем будут состоять мои обязанности, не такие уж, надо сказать, и сложные. Он терпеливо предостерегал меня от невыгодных знакомств при дворе:

— Я понимаю, Освальд, что ты провинциал. Но если ты желаешь служить при моей особе, ты должен быть очень осторожен. Сейчас служба отца расследует заговор, и всплывают совершенно неожиданные имена. Так что, если ты хочешь карьеру, трижды подумай, прежде чем начать дружить с кем-то.

— Ваше высочество, меня пугает эта ответственность. Я не получил ни должного образования, ни воспитания. Я совершенно ничего не знаю об интригах при дворе. Кроме того, я уже говорил вам, что у меня плоховато с памятью: даже не могу вспомнить многие вещи из прошлого и боюсь, что больше не смогу защитить вас столь же умело.

— Ты не понимаешь, Освальд. Именно то, что ты случайный человек и находишься вне дворцовых коалиций и групп – твой самый большой плюс... Именно потому, что последнее время нельзя доверять никому, а особенно родственникам… Пока ты валялся в койке… Ах, - принц небрежно и раздраженно махнул рукой, как бы разрешая себе говорить, – все равно через неделю-другую об этом будет знать весь мир… За попыткой моего убийства стоит один из ближайших родственников отца: герцог фон Аграно. Мой дорогой дядя решил, что как только у меня появятся дети, его очередь к трону станет слишком длинной. Ты видел когда-нибудь герцога Аграно?

— Нет, ваше высочество.

— Он поздний ребенок в семье и мой родной дядя. При этом он старше меня всего на восемь лет. Так что у него были все шансы занять трон. Сейчас идут переговоры о моей женитьбе. Думаю, это подстегнуло дядю…

Мы помолчали, сделали еще по глотку, и принц, неохотно пережевывая ломтик мяса, буркнул:

— Закусывай. Это вино вкусное, но коварное, – закончив жевать, он продолжил: - Я окажу тебе любую помощь при дворе. При условии, что ты ни с кем не свяжешься. На тебя будут охотиться с помощью девок. Прошу, будь внимателен и при малейшем намеке доложи мне. Будешь умен, я сумею отблагодарить.

Мы говорили еще некоторое время, и я заметил довольно забавную вещь: пили мы одинаково, но пьянел принц гораздо быстрее, чем я. При всей крепости вина ему далеко было нормальной самогонки, которую варила у нас баба Геня, настаивая ее на можжевельнике. Она и очищала ее каким-то своим, только ей известным способом.

Этот напиток богов я предпочитал любому магазинному пойлу. Никакие виски и джины с этой самогонкой даже равнять было нельзя.

Вспоминать бабу Геню и прошлую жизнь было приятно. Но я отогнал эти мысли, попытавшись сосредоточиться на том, о чем говорил принц.

А его высочество в это время подробно рассказывал мне, на что я особенно должен обращать внимание. Какими деталями из личной жизни его, принца, должны интересоваться мои будущие любовницы, о которых я должен буду доносить.

Нельзя сказать, что я испытывал восторг от той роли, в которой меня видел его высочество, но и резко отказываться я тоже не стал. Не может мелкопоместный барон послать короля, не привлекая к себе внимания. А то, что мне в дворцовых игрищах предназначена роль живца…

Что ж, значит, я побуду живцом.

Заодно у меня будет время детально разобраться в этом мире и попытаться понять, зачем я здесь нужен. А заодно и найти ту самую золотую звездочку, смотреть на которую было тепло. Конечно, уверенности у меня не было, но почему-то мне казалось, что эта душа женская. Так что в чем-то наши с принцем цели совпадали.