ГЛАВА 1

Невезучая. Кратко, емко и одним словом. Это про меня.

Если где-то глубоко под снегом будет зарыта собачья какашка, то ее обязательно найдет мой чистый ботинок. Мама так и говорит мне все время:

— Вечно ты, дочка, куда-то вступаешь, то в "Орифлейм", то в гуано.

Нет, вы не подумайте, ничего не имею против сетевого маркетинга, просто я отказывать не умею, и поэтому с завидным постоянством мои подруги вечно втягивают меня в какую-нибудь аферу, за которую я потом расплачиваюсь последними кровно нажитыми деньгами. И если непроданной косметикой я худо или бедно могу пользоваться, то что делать с канадскими ершиками для унитаза, в количестве пятидесяти штук, которые мне благополучно впарила подруга Люська, утверждая, что через месяц они будут стоить в два раза дороже и я на них заработаю целое состояние?

Ершики не стали пользоваться спросом ни через месяц, ни через год, зато теперь у меня на все праздники и дни рождения Люси есть замечательный, а главное, очень полезный подарок.

Нет, она, конечно, поначалу сильно обижалась, а сейчас ничего — привыкла. Моего прихода с очередным унитазным чудом прогресса все гости ждут как священного ритуала. И когда под дружественные аплодисменты и хохот Люська открывает коробку, выволакивая оттуда очередной ерш, гости начинают изгаляться в фантазиях, куда его еще можно применить, кроме прямого назначения. Кто-то даже предлагал из них икебану сделать. А один дядечка сказал, что если их покрасить в зеленый цвет, то получится очень креативная, урбанистическая, хэнд-мэйдовская елка.

Но ершики и косметика — это, конечно, вершина айсберга, потому как не везет мне во всем.

Знаете, есть такие фартовые люди, которые рождаются под большой счастливой звездой, и названия у этих звезд, соответственно, красивые и поэтические — что-то вроде Альтаир, Регул или Арктур. Так вот, я — почти такая же, только с точностью до наоборот. Моя звезда, вероятно, была маленьким желтым карликом с очень неприятным названием: Жо784576… дальше еще куча циферок, и в конце — тьфу-тьфу-тьфу — три шестерки.

В общем, за то, что я под ней родилась, она мне регулярно изощренно мстила, посылая на мои две первые буквы от ее названия всякие неприятности и геморрой. И начала она это делать в аккурат с моего имени. Потому что, вот вы как корабль назовете, так он и поплывет.

И скажите мне, за что так надо не любить собственного ребенка, чтобы назвать его Гея? И кому объяснишь, что Гея — это богиня земли и мать титанов, и что твои мама и папа историки, и просто помешаны на древнегреческой мифологии? Но это, может, в Древней Греции зваться Геей было почетно и престижно, а в нашей стране, где детей принято называть нормальными славянскими именами, когда на переменке тебя подружки громко подзывали к себе "Гей, Гей, беги к нам скорей", у всех окружающих это обращение вызывало почему-то неоднозначную реакцию.

Обычно сразу становилось тихо, и все пытались отыскать взглядом в толпе учащихся, где же этот самый… нетрадиционной ориентации, потом, очевидно, понять, что он делает в школе в женском платье, а уж после этого явно осмыслить, зачем ему надо бежать скорее, да еще и к девочкам.

Сами понимаете, с мальчиками знакомиться с таким именем тоже было очень проблематично. Когда на вопрос: "Ты кто?" я отвечала: "Гея". Звучало это почти как "гей я". После этого на меня очень пристально смотрели. Ну, очень пристально… Особенно на то место… Ну, вы поняли, на какое место. А потом почему-то спрашивали: "Ты трансвестит, что ли?"

Обидно до слез.

Я, конечно, не Мэрилин Монро, но и на мужика в юбке точно не похожа. Наверное.

Впрочем, после того, как я доходчиво объясняла малообразованным гражданам, что никакой я не гей, а просто богиня, они даже проникались. Так что мальчики у меня, несмотря на мое нетрадиционное имя, все же были. Нет, ну, как были? Ключевые слова в этом моменте — "были" и "недолго". Потому что как только дело доходило до чего-то серьезного, с ними тут же что-то случалось.

Первый поцелуй запечатлелся в моей памяти и истории нашей школы знаменательнейшим и будоражащим воображение событием.

В десятом классе родители, желая, дабы у меня улыбка соответствовала подаренному ими с рождения статусу богини, поставили мне брекеты. И надо же было случиться такому недоразумению, что моему горе-кавалеру, Валерке из 10-Б, их поставили тоже. И вот, когда настал эпический момент кульминации, так сказать, наших с ним коридорно-заугольных отношений, и Валерка, зажав, меня на переменке под лестницей, ведущей на второй этаж, попытался воплотить в жизнь мои самые несмелые девичьи фантазии, его брекеты вдруг воспылали нешуточной страстью к железякам, находившимся на моих зубах.

Они любили друг друга долго и нежно. Брекеты, в смысле. Потому что мы с Валеркой, тщетно пытаясь отцепить их на протяжении целого урока, к следующей перемене начали друг друга тихо ненавидеть. Через два часа жалких потуг с моей стороны и отборных матов со стороны Валерки, мы выползли из-под лестницы, навечно войдя в анналы истории нашей школы как "целующиеся терминаторы".

Директриса вызвала МЧС-ников, и разлучить нас смогли только в центральной стоматологической поликлинике города, проведя коридором позора сквозь строй записанных на прием к ортодонту граждан.

Надо ли объяснять, что после подобной экзекуции желание лобызаться с кем-либо еще у меня отпало напрочь. Ну, по крайне мере, до тех пор, пока с меня не сняли брекеты.

В общем, в школе я была почти легендарной личностью. Потому что имя — это было полбеды, главным приложением к нему была я — ходячая катастрофа.

Там где ступала моя легкая ножка или всовывался любопытный нос, обязательно случалась какая-нибудь неожиданность. Если нужно было сорвать урок, отмазаться от физкультуры или загулять контрольную, я была волшебной палочкой-выручалочкой. Там, где появлялась я, все время что-то происходило. Ну так, по мелочам. Например, на зачетной контрольной, когда я позвала учительницу, чтобы уточнить вопрос, у нее случайно сломался каблук, и она, падая, каким-то непостижимым образом сломала себе руку, а пока над ней все кудахтали и вызывали скорую, весь класс благополучно все списал. У физкультурника сложился гимнастический снаряд в тот момент, когда он показывал мне на брусьях акробатическую фигуру. Когда его откопали из-под металлических столбиков и деревяшек, на лбу у него красовалась здоровенная шишка, а под глазом — приличный такой фофан. И все сочли бы это за досадное недоразумение и случайность, если бы в следующий раз, когда он подстраховывал меня в момент моего героического ползания по канату, этот самый канат не оборвался, и я своей "Марфой Васильевной", в смысле, тем местом, что пониже спины будет, не упала Марку Борисовичу на то место, которым он обычно думал.

Думать он после этого явно стал через раз. Мозгов-то у физруков и так не ахти, а тут я вышибла последние. Почему последние? Потому что если бы они у него остались, он не дал бы мне в руки мяч для метания и не стал бы ждать пока я им заеду ему прямо в глаз. Опять же случайно, конечно.

Правда, после этого что-то там у него в голове, видно, стало на место. И когда я с толпой одноклассников подбежала к нему, лежащему на земле, он вышел из ступора и, ткнув в меня пальцем, с благоговейным ужасом произнес:

— Знаешь, Антипенко, ты на физкультуру можешь больше не ходить. Я тебе пятерку автоматом до конца твоей учебы в школе ставлю.

Ну, это он сильно погорячился — не ходить. Теперь меня туда специально таскали одноклассники. Вот как только надо было стометровку или три километра сдавать, так и таскали. И что характерно: как только Марк Борисович видел меня, его вдруг срочно куда-то вызывали, вследствие чего — весь урок мы играли в пионербол.

Мы — это громко сказано… Играть меня, обычно, не брали. Ну, правильно. Кто же даст в руки мяч ходячему невезению, я ведь обязательно его либо через забор переброшу или в голову кому-нибудь попаду, а еще хуже — проколю.

Как у меня так получалось, я не знаю, но в моих руках все ломалось, горело и взрывалось. Стоило мне подойти с мелом к доске, как она почему-то обрывалась со стенки и падала. Вот всю жизнь висела, а тут возьми и упади.

Однажды классуха мне ключ от кабинета дала, пока она в учительскую за журналом ходила. Так вот, как только я ключик в замок вставила, его тут же и заклинило. Радости остальных, конечно, не было предела, трудовик ведь дверь только через полчаса смог открыть, а пока мы все расселись, урок и закончился. А мне в дневник пару влепили и написали "сорвала урок". Можно подумать, что я специально. Трудовик меня вообще тихо ненавидел. Ну да, а с чего бы ему меня любить, если почти каждый день после меня в столовке и туалете краны ремонтировали? И главное, я к ним почти не дотрагивалась, можно сказать, не дышала даже, а они, сволочи, текли и ломались, только я к воде руку подносила.

В общем, окончанию мною школы, все в школе этому событию, по-моему, радовались больше меня. Меня провожали с песнями, шарами, цветами и бурными овациями. И самое интересное, если ученикам, покидавшим родные пенаты обычно говорили, что будут всегда рады видеть их снова под какую-нибудь душещипательную мелодию типа "Крыша дома моего", то мой звездный выход на вручение аттестата сопровождала жизнеутверждающая песня группы Ария "Уходи и не возвращайся". Ди-джей потом оправдывался, что, мол, трек попутал, опять же случайно. Но по тому, как притопывала в такт мелодии директриса, пока я шла по проходу, и как яростно хлопал в ладоши физрук, и иже с ним физичка, историчка, химичка и прочая королевская рать, и даже военрук, которому я накануне всего лишь порвала противогаз и прострелила ботинок из винтовки, хотя он утверждал, что патронов в ней отродясь не было, но лично в моем случае раз в году и палка стреляет, я поняла, что музычка таки была мне тонким намеком на толстое аривидерчи.

Взрослая жизнь встретила меня радостными объятиями на ступенях выбранного мною вуза, причем в буквальном смысле.

Дабы произвести фурор на будущих одногруппников, чтобы всем и сразу, узнав мое имя, стало понятно, что я просто богиня, я решила надеть прикид, соответствующий высокому статусу жителя Олимпа.

Роскошное бежевое платье-майка до самых пят к низу расходилось легким клешем и эротично обтягивало мою, нескромно скажем, божественную фигурку, как чешуя хвост русалки, выгодно подчеркивая все, что надо было подчеркнуть. Довершали туалет такого же цвета туфли на высоченной платформе и остром, как шпиль Адмиралтейства каблуке. Критически оглядев себя в зеркале, я сделала вывод: Венера — не Венера, но что-то венерическое во мне есть.

И вот, когда я вся такая: ветер в лицо, волосики колышутся сзади, походка "от бедра", голова гордо поднята на лебединой шее, совершала свой триумфальный выход, дефилируя по крутой лестнице у входа в "кузницу кадров", шпиль Адмиралтейства зачем-то решил прищемить русалке хвост. Каблук моих шикарных туфель зацепился за подол моего не менее шикарного платья, и богиня была низвергнута с Олимпа.

Поцеловав носом последнюю ступеньку, я гордо приняла все остальные на грудь, съехав по ним в безобразной позе раненой медузы.

И лежала я у подножия храма науки, носящего гордое имя — университет, растекшись там позорной бежевой лужей.

Платьице, ну, то, которое было до пят, вдруг стало до ушей. Длинная юбочка, пока я считала ступеньки, а их оказалось ровно тридцать три (как несчастья), задралось мне на голову, выставив всем на обозрение мою божественную "Марфу Васильевну". А туфельки я, как порядочная Золушка, потеряла где-то на взлете. Обе сразу. Так сказать, чтобы всем претендентам на мою пятую точку хватило.

А чего мелочиться? Два принца всегда лучше, чем один.

Принцев оказалось намного больше. Отскребать меня с асфальта ломанулась целая толпа. "Марфа Васильевна", затянутая в кружевные танги, впечатлила даже декана.

— Кто вы, прелестный падший ангел? — помогая мне встать, патетично поинтересовался глава факультета.

— Гея, — целомудренно оправив юбочку, ответила Гея Андреевна, и всех кавалеров мгновенно сдуло ветром.

Декан зачем-то даже руки брезгливо об пиджак обтер.

— Антипенко Гея Андреевна, — поправилась я в спину стремительно покидающему меня мужчине. — Извиняюсь. Туфельки не подадите?

И принцы дружно ломанулись обратно.

Вот зря они это сделали. Или я зря попросила…

Туфельки-то ведь мои. А у невезучих золушек, соответственно, и туфельки — калоши счастья, в переносном смысле.

Один из претендентов на мою руку и сердце почему-то поскользнулся в тот момент, когда со счастливой улыбкой собирался, как рыцарь в сияющих доспехах, прискакать мне на помощь и вернуть потерянный элемент гардероба. Остальные, менее удачливые претенденты, оказались совсем неудачливыми, когда летящий вниз с моей туфлей потенциальный принц снес их всех, как локомотив Анну Каренину.

Первый раз в жизни мужики у моих ног лежали штабелями. И самым красивым штабелем в разномастной куче был декан. Он скромно пристроился на самом верху свалки, сжимая в вытянутой руке мой офигительный башмак.

Собравшаяся за моей спиной толпа зевак истерически ржала, радуясь халявному цирковому представлению, а я что, я ничего — тоже себе так тихонько стояла и хихикала. Смешно ведь.

И тут у декана прорезался голос:

— А вы, веселящийся очаровательный демон, с какого факультета?

Уже определился бы с формулировочкой, а то сначала ангел, потом демон. И как-то мне его непоследовательность сильно не понравилась. Попыталась выдрать у него свою туфлю, но он, злобно прищурившись, прижал ее к впалой груди и ехидненько так опять спросил:

— Так с какого факультета?

Ржать вокруг все почему-то перестали, и даже куча принцев под деканом как-то разом прекратила жужжать и изображать разворошенное осиное гнездо.

— Экономического, — испуганно проблеяла я.

— За-ме-ча-тель-но, — как-то сильно подозрительно обрадовался он. — У вас оценки плохие были?

— Не-а, — а это он вообще, к чему спросил?

— Будут, — добил меня гражданин преподаватель откровенно хамоватой наружности.

Угрожаем, значит? Зря. Я ж, когда злая, для себя ни разу не невезучая, а вот для других — полная и абсолютная, та, наименование которой начинается на две первых буквы от имени моей "счастливой" звезды.

— А у вас в университете несчастные случаи были?

Кодло прынцев замерло на вздохе, скосив глаза с меня на явно прифигевшего от моей наглости препода. Деканистое хамло перестало слащаво лыбиться и беспардонно лапать мою туфлю.

— Нет.

— Будут, — серпом по самому сокровенному рубанула я мужика и выдрала у него из рук свою обувку.

Глава факультета качнулся, как неваляшка, и грохнулся с "постамента" красиво так задрав вверх ноги.

— Ну, я ж говорила.

"Постамент", тихо шкрябая коленками по асфальту, стал расползаться по сторонам.

— Куда? Стоять, — поставила я босую пятку на спину подло ретирующемуся с моей второй туфлей в зубах "локомотиву". "Локомотив" плюнул мне ее под ноги и скромно так представился:

— Дима.

— Ползи пока, Дима, — сжалилась я над кандидатом в прынцы номер один, и он благодарно кивнув, пошкрябал дальше.

Дима оказался то ли мазохистом, то ли непокобелимым мечтателем, потому что так и шкрябал за мной до окончания института, причем в буквальном смысле. Точно не знаю, чем я его так впечатлила, но он с упорством быка, таранящего стену, пытался за мной ухаживать, попадая при этом в совершенно нелепые и идиотские ситуации.

Сначала он меня благопристойно приглашал в кино. И вот что странно, каждый раз фильм обрывался ровно на середине сеанса, по причине поломки проектора. Самое обидное, что если бы кинотеатр был один и тот же, я бы подумала, что у них техника рухлядь, а так как кинотеатры были разными, то приходилось списывать сие неудобство все на того же непокобелимого Диму. Нет, не из вредности ради, а чисто из соображений логики. Просто когда я ходила туда одна, как ни странно, все работало.

Однажды, когда потух свет, Дима решил перевести фазу наших с ним, так сказать, поверхностных отношений в глубокую проникающую. Банально полез ко мне целоваться. А у меня, знаете ли, на обмен жидкостями устойчивая нейронная реакция.

Нет, вы поймите, мне Валеркины брекеты, после того как нас расцепили, год в страшном сне снились. Вот я и дернулась назад, когда Дима своей граблей меня за плечи к себе потянул. Но локомотивы, они же с дороги сворачивать не умеют и едут дальше, пока стоп-кран не сорвешь, поэтому Дима дернулся следом. И вот тут раздался жуткий треск…

Как такое могло произойти, ума не приложу. Ряд, на котором мы сидели, медленно накренился, а потом… хрясь, и рухнул назад вместе со всеми сидящими на нем гражданами.

Шум, вопли, неразбериха. Все чего-то копошились, кричали, а Дима выполз из-под стульев и восторженно прошептал:

— Антипенко — ты отпадная женщина.

И тут я поняла — мазохист.

Тьфу, да что ж так не везет-то? Не, ну, обидно, да?

Глава факультета, в отличие от Димы, оказался более понятливым. Так оно и не мудрено — сказался опыт и тонкое природное чутье той самой, название которой начинается на две первых буквы от имени моей звезды. Что связываться со мной опасно и грозит если не членовредительством, то обязательно нехорошей болезнью на ту самую, которая начинается на две первых буквы от названия моей звезды, он просек, как только взялся внедрять в действие свою неосторожную угрозу "А у вас оценки плохие были?". Потому что рухнувшая под ним кафедра таки скромно намекнула, что несчастные случаи у них в университете все же случаются.

— Антипенко, твоих рук дело?

— Что вы, Эдгем Трофимович, — скромно потупила глазки, ковыряя туфелькой старенький паркет. — Это все Лаплас.

— Чего? — удивленно поправил очки декан.

— Не чего, а кто, — серость, таких людей, как Лаплас, надо знать в лицо. А лично в моем случае — еще и в фас, и в профиль. — Ну, как же. Теория вероятностей. Неужто не знаете?

Декан нервно сглотнул и подозрительно сузил глазки.

— Умная, да?

— Так тут и ума-то большого не надо. Ваша кафедра, поди, самого Менделеева помнит, а паркет под ней, наверно, тоже со времен пламенных трибунов не меняли. Так что, по теории вероятностей…

— Тяни билет, — перебил мою заумную тираду злой декан. — Вот сейчас мы твою теорию вероятностей и проверим. Ты какой больше всего любишь? — ехидненько так поинтересовался он.

— Тринадцатый, — чего тут проверять, я по жизни, кроме него, ничего другого не вытягивала.

Декан порылся в стопке, выудил оттуда билет номер тринадцать, и подло так, на моих глазах, засунул его себе в карман.

Не, ну вы видели? Хамло недобитое.

Моя счастливая звезда обиделась и повернулась к декану своими двумя первыми буквами.

— Тяните, — расплылся в улыбке коварный интриган.

И я вытянула.

— Билет номер тринадцать, — громко, во всеуслышание, объявила коварная Гея Андреевна.

Аудитория замерла. Хамло протерло очки, потом глаза, потом опять очки, потом уткнулось носом в протянутую мною бумажку и ошеломленно выдохнуло:

— Тринадцать.

— Понимаете, — красиво начала я, — по теории вероятностей…

Глава факультета нервно сглотнул и вытер платком проступивший на лбу пот. А я что? Я ничего. Мама с папой мне всегда говорили, что если что-то делаешь, то надо делать это хорошо и обязательно до конца, поэтому мозг я выношу качественно и до победных конвульсий.

— Так вот, — с умным видом продолжила мозговыносительня Гея Андреевна, — по теории вероятностей, есть один случай на миллион, что секретарь, совершенно случайно… Заметьте, совершенно случайно, напечатает два тринадцатых билета вместо одного. По той же теории вероятности — два тринадцатых билета в стопке из тридцати шести увеличивают мои шансы вытянуть его ровно вдвое. И тогда-а-а-а вероятность того, что я вытяну тринадцатый билет, равняется почти ста процентам. Представьте себе, что я вытягиваю билет н раз, причем каждый раз я могу либо вытянуть билет номер тринадцать, либо не вытянуть. То есть либо У (успех), либо Н (неудача). Элементарными событиями можно считать все возможные последовательности У и Н. Их общее число равно 2н. Каждая такая последовательность содержит н символов. В случае…

— Н-не надо, я понял, — перебил мой звездный монолог Эдгем Трофимович, ослабив узел галстука и попив водички. — А если я, — упрямо трепыхнулся он, — заметьте, совершенно случайно, спрячу в карман и второй тринадцатый билет?

— Тогда, — невинно улыбнулась Гея Андреевна, — по той же теории вероятностей, существует такая возможность, что секретарша напечатает их в трех экземплярах. Опять же, совершенно случайно.

— Ее что, заклинило? — опешил декан. — Секретаршу.

— Не знаю, — пожала плечиками. — Может, просто циферки понравились. А может, бес попутал.

И вот мне почему-то кажется, что с этого беса все и началось. Как говорится, помяни черта…

Оценку мне в зачетку декан поставил "отлично", собственно говоря, они у меня все там были всегда только "отлично", потому как билет тринадцать я стабильно тянула по всем предметам.

Что примечательно — преподы даже на деньги спорили, вытяну или нет. Тасовали и так, и сяк билеты, затирали номер, прятали и пересчитывали, а потом с замиранием сердца следили, как я, вопреки всем законам физики и здравого смысла, вытягиваю тринадцатый билет, словно из воздуха. Чертовщина, ей-богу. Меня так и прозвали в универе — чертова отличница. А поскольку с теми, кто пытался невинно вставлять палки в колеса моей успеваемости, регулярно что-то случалось, то в дальнейшем они перестали даже сопротивляться. Тупо записывали в ведомость тринадцатый билет, еще до того, как я успевала его вытянуть, потом молча выслушивали мой монолог, ставили "отлично", говорили "иди с Богом" и три раза плевали через левое плечо.

Как результат — учебу я закончила с "красным" дипломом, а дальше начались суровые рабочие будни. Почему суровые? Как бы это попроще объяснить? Чего там моей звезде не понравилось, не знаю, но к моим работодателям она почему-то регулярно поворачивалась своими двумя первыми буквами.

Первая фирма, в которую я устроилась, развалилась через полгода. И главное, хорошо же все было, до тех пор, пока начальник не помер в своем рабочем кабинете во время интимного процесса с секретаршей. Если бы я знала, чем они там за закрытой дверью занимаются, ни за что в жизни бы не зашла без стука. А он слабонервный какой-то оказался, нет, чтобы сказать: "Зайдите, Антипенко, попозже, я занят", покраснел как рак вареный, и все… как говорится, "инфаркт микарда"(с)*, в общем, полный "рубец".

Вторую фирму с красивым названием "Золотое дно" после того, как я там появилась, три раза за месяц грабили. Ну, видимо, искали это самое золотое дно, потому что и выносили регулярно все до дна, даже горшки с цветами. А самое странное — сигнализация никогда не срабатывала и на камерах видеонаблюдения — ноль. Чертовщина какая-то…

В третьей фирме — салоне по продаже машин — хозяин начал бракоразводный процесс со своей женой, и пока они делили имущество, компанию отжал конкурент и тупо продал "на запчасти".

Четвертая фирма оказалась конторой по отмыванию денег, с директором, как выяснилось, бомжом, найденном на вокзале, и в один прекрасный момент в офис вломились "маски-шоу", положили всех мордой в пол и сказали, что лавочка прикрыта.

Пятая фирма… Ну, короче, вы поняли, что после того, как развалилась пятая контора, обо мне в городе поползли нехорошие слухи. И как только я появлялась на пороге какого-нибудь приличного заведения, мне мягко и ненавязчиво указывали на дверь, вежливо объясняя, что вакансия занята. Вот так я и скатилась до временных подработок, пресловутого "Орифлейма" и Люськиных канадских ершиков.

А на носу был Новый год, который традиционно я отмечала у подруги. Новогодний подарок у меня, соответственно, был приготовлен — канадский унитазный ершик, обвязанный красивой ленточкой, не помню, какой по счету, скромно ждал воссоединения со своими близнецами. Кроме Люси, в компании должно было быть еще пять человек. И я вот подумала, что им ершики тоже не помешают. Нет, ну а чего? Я такими темпами до пенсии их Люське дарить буду, а так, пусть люди порадуются. Вещь надежная, и в хозяйстве пригодится.

* * *

Тридцать первого утром я задекорировала унитазные принадлежности серпантином, так сказать, пусть тоже Новому году порадуются, и, сложив в пакетик, стала готовиться к походу в гости. И мне бы понять сразу, что день сегодня не мой, и моя злосчастная звезда на свои первые две буквы сильно ищет приключений.

Сначала раздался телефонный звонок:

— Антипенко, а пойдем в кино? — запел свою старую песню Дима.

Нет, ну, мазохист, однозначно. Как можно ходить в кино, зная, что ровно на половине сеанса вырубится проектор? Да еще и перед Новым годом?

— Извини, Дима, у меня на сегодня другие планы, — злобно пропыхтела я и вырубила трубку. — Знаю я твое кино, опять целоваться полезешь, и будет потом не кино, а цирк с элементами акробатики.

Затем оказалось, что мои зимние сапоги самым подлым образом решил поздравить с наступающим бабушкин кот Мурчик. Чем они ему так приглянулись, не знаю, но запах от них теперь шел такой, что мертвого поднять можно, нашатырь нервно курит в сторонке. Пришлось лезть на антресоль и вытягивать осенние полуботинки на шпильке.

И вот тут мне на глаза попалась красивая фетровая шляпа с полями, которую я купила с первой получки.

На кой она мне сдалась, одному лешему ведомо, но схватив шляпу, я встала перед зеркалом и водрузила ее себе на голову.

Сапоги на шпильке, шуба в пол, шляпа с полями…

— А ничего так, гламурненько, — скромно сказала сама себе Гея Андреевна, критически осмотрев себя с головы до пят. — Да чего там мелочиться — богиня.

И вот на этой радостной ноте, богиня в моем лице поскакала навстречу звездам и ветру, причем в буквальном смысле. Потому что как только вышла из подъезда, злющий ветер звезданул меня прямо в лицо, едва не сорвав с моей головы шляпу.

— А что б тебя попрыщило, — выругалась я, схватившись за поля головного убора.

Ветер обиделся, и решил попрыщить меня. Стал громко завывать и сыпать мне в лицо снегом. В результате, к остановке я пробиралась как вражеский диверсант — короткими перебежками.

Каблуки все время скользили, а шляпа норовила улететь. И нафига я ее, спрашивается, надела?

Еще не успев перейти дорогу, увидала, что к остановке подъезжает нужная мне маршрутка. Не успею, и следующую, по такой мерзкой погоде, буду ждать минут пятнадцать. И тогда точно — прощай макияж, прическа и ноги.

Не-е-е. Я решила, что роль отмороженной богини мне не пойдет, задрала полы шубы одной рукой, схватилась за шляпу другой и побежала…

— Бум, — сказала моя голова, смачно припечатавшись о кузов маршрутки.

Мне почему-то казалось, что машина по инерции должна проехать дальше, но из-за того, что я наклонила голову, прикрываясь полями шляпы от метущего снега, не заметила, что она остановилась прямо у меня перед носом. Из окон автомобиля на меня смотрело пар десять округлившихся глаз. Округлялись они недолго, через секунду все пассажиры были похожи на выходцев из Корейской Народной Республики, по причине того, что самым неприличным образом ржали с меня, убогой. И не стеснялись они этого делать даже тогда, когда я с видом неприступного айсберга вплыла в салон маршрутки, хотя на звание "Титаника" видавший виды "рафик" не тянул даже с большой натяжкой.

Водила окинул меня с ног до головы долгим сканирующим взглядом, и нет, чтобы спросить: "Девушка, вы не ушиблись?", этот юморист, ухмыляясь, заорала на весь салон: "Вы мне там бампер не помяли?" Можно подумать, я бульдозер или трактор. Все пассажиры опять старательно стали изображать узкоглазых. И тут я решила поквитаться за унижение. Не, ну, обидно, да?

— У вас аптечка в салоне есть? — с очень умным видом спросила сильно злая Гея Андреевна.

— Нет, — поднапрягся баранкокрутитель. — А вам что, плохо?

— Плохо сейчас будет вам, — злорадно ухмыльнулась я, помянув свою счастливую звезду, обещавшую наглому мужику полную, ну ту, которая начинается на две первых буквы от ее названия. — У вас аварии были?

— Нет, — опешил маршрутчик.

— Будут, — добила я дядьку.

— Ты что, ясновидящая? — тревожно почесал репу водитель.

— А то, — гордо вскинулась я, и "корейцы" вдруг вспомнили, что им срочно надо в Европу, и почему-то тихой сапой стали выходить из салона. А я что, хуже? Обиделась я, короче, и назло кондуктору тоже решила пойти пешком.

Злющий ветер мгновенно вспомнил, что он злющий и, припомнив мне неосторожно брошенную фразу "А, чтоб тебя попрыщило", некрасиво так сдул мою красивую шляпу.

Шляпу сразу стало жалко, а больше всего себя, потому что я на эту шляпу угрохала половину своей зарплаты — это раз, и я в ней очень загадочно смотрелась — это два.

Ну, в общем, побежала я за шляпой. Быстро побежала. А шляпа, гадина, вдруг вспомнила, что она всю жизнь мечтала быть бабочкой, а не шляпой, и гордо махая полями, радостно порхала вниз по скользкому переулку.

Я бегу. Она летит. Каблучок подвернулся на тонкой ледяной корке и я, как в замедленной съемке, стала падать. Причем вот помню точно — сначала изящно так взмахнула левой рукой, как в той сказке про царевну-лягушку. И вверх полетел пакетик и обвязанные серпантином туалетные ершики. Потом, грациозно вскинула правую, типа, пыталась зацепиться за воздух, но в результате потеряла перчатку. Она тоже взлетела в воздух, погрозив мне пальчиком, мол, ай-яй-яй. Следом за руками я задрала ноги, слава богу, с них ничего не слетело, и жирной, жизнеутверждающей точкой стала голова, смачно брякнувшаяся об присыпанный снежком асфальт.

И можно бы было расслабиться и получить удовольствие от полученного полового контакта. Ан нет. Вырубил меня канадский ершик, приземлившийся своей рукояткой мне прямо в лоб.

Короче, картина Репина "приехали": красиво падает снег, лежу вдоль дороги в безобразной позе, вся в туалетных ершиках, и тишина…