ГЛАВА 2

Пробуждение мое было болезненным и наполненным мерзопакостным шепотом, почему-то сразу нескольких голосов.

— Куда ее, на сковородку или в котел? — спросил один.

— Ты что ж, добро такое портить, глянь, какая девка ладная, мы ее Асмодею по спекулятивной цене загоним.

— Точно, от него ведьма недавно ушла к Велиалу, так у него депрессия жуткая, из игорного дома вторую неделю не вылезает.

— Вот-вот, Асмодка на драгоценности падкий, а у энтой, глянь, какие "Фаберже".

И мерзопакостный шепот перешел в подленькое ржание. Неприятное такое. Знаете, как будто железякой кто-то по стеклу царапает. А тут царапала не одна железяка, а все четыре.

Надоели они мне, и я, наконец, решила обнаружить свое высочайшее присутствие в мире здравствующих и бдящих. А открыв глаза, почему-то сразу захотела их обратно закрыть.

Мамочки, где это я?

На меня смотрели четыре волосато-рогатые морды. И самое страшное, что волосатыми у них были не только морды. Волосатыми товарищи были везде.

На меня смотрели такие себе обыкновенные черти, умеренно-средней мохнатости, с рогами, копытами, розовым сморщенным хрюнделем, и даже хвост в наличии имелся. С кисточкой. Причем вот хвост почему-то был лысым.

…Глюк, подумалось мне. Я либо сплю, либо у меня шиза.

Мозги начали напряженно шуршать.

Я пила? Нет, я не пила. Значит, не глюк. А почему я лежу?

Лежу… Значит, сплю. И надо же, муть какая снится.

Закрыла глаза и снова открыла. На меня по-прежнему пристально смотрели наглые бесовские рожи.

Не, точно глюк, решила я, закрывая глаза. А может, все-таки пила? И допилась до чертиков?

Набрав в грудь побольше воздуха, я возмущенно выдохнула:

— Нема життя без пистолета.* Шо ж мне везде одни черти мерещатся? А ну изыди, нечистая, а то все рога обломаю.

Черти замерли и сделали шаг назад, а один с опаской спросил:

— Хохлушка, что ли?

— Правильно, волосатики, бойтесь, мы, славянские женщины, такие: ежели что не так — качалкой промеж глаз, и пофиг, на каком рогу у вас тюбетейка.

Козлорогие засуетились, а один из них почему-то скороговоркой зашептал:

— В рай ее надо. Скажем, что херувимы самогона Панасового перебрали и груз по дороге потеряли. Только быстро, пока ведьма Владыкина не увидела.

И так бодренько, резвенько они меня за руки-за ноги взяли и стали куда-то тащить.

— Ангелам спихнем, а у светлых потом ее назад зубами не выцарапаешь, у них же план по перевоспитанию заблудших. Им за это потом премию и отпуск внеплановый, а такая, как эта, у них вообще на вес золота, так что они нам еще и приплатят за нее, — шептались между собой козлины, пока тащили мою послеобморочную тушку.

Уж куда они меня отнести хотели, не знаю, только накрылся их план, красивой такой ножкой в красных кожаных сапожках на высокой шпильке.

Выше сапожек была краля…

О таких мужики шепчут: "Шикарная женщина…", и смотрят ей вслед, провожая с тоской.

Чернявая. Губки алые бантиком. Глазки карие, веером из черных ресниц опушенные. Бровки соболиные, дугой выгнуты. Щечки румяные. И сама вся ладненькая такая: попка — персик, груди, как дыньки, талия тонкая — руками обхватить можно. И коску она справно так вокруг головы бубликом закрутила, аки корону.

Рученьки белые на груди сложила и голоском, ну чисто ангельским, пропела:

— Куда это мы так крадемся, сявки парнокопытные?

Черти испуганно замерли на вздохе.

Нацепив на лицо маску фурии, тетенька со всей дури тюкнула острым каблучком волосато-копытную лапу впереди идущего беса.

Меня уронили. Грубо, жестко и совершенно не по-джентельменски. Опять стукнулась ушибленным местом и взвыла. Перепуганные черти выстроились в рядок, прикрывая меня своими хвостато-волосатыми батонами. А краля вытянула тоненький пальчик с наманикюренным ноготочком и легонечко так козлорогих им в сторону-то и подвинула.

— Ой, а чей-то у нас тут? — восхищенно пролепетала она. — Деванька. Хорошенькая. И куда это вы, упыри, ее тащите? — звонко рявкнула тетка, и черти тут же позажимали между кривых волосатых коленок свои трясущиеся хвосты. — Никак, к Асмодке, подлюке распутному? Всех баб в преисподней перепортил, уже и за новопреставленных взялся.

— Что ты, что ты, матушка Оксана, — черти сморщили хрюндели и умилительно стали отмахиваться от тетки волосатыми граблями. — Это Харуновы демоняки, с бодуна попутали, не туды девку доставили. К светлым ее надобно, не наших она грехов тяжких.

— Какая я тебе матушка? — завыла сиреной краля. — Ты себя в зеркало видел? Пенек волосатый. От меня такие, как ты, не родятся.

Краля пнула ногой чертяку по голени и он, подвывая, стал прыгать на одном копытце. И тут началось светопреставление…

Гром, молнии, треск, как в сказке про Ивана-дурака, только лягушонка в коробчонке почему-то не приехала. Зато вместо нее подъехал огромный "Хаммер", из которого стремительно, как торпеда из пушки, выскочил дядька. И мужик статный такой, видный, харизматичный: грудь колесом, косая сажень в плечах… Ну чистый богатырь. Только с крыльями… Черными… До самого пола.

Тетка как мужика увидела, сразу спинку-то подобрала, бровки вскинула, попку оттопырила и дыньками на него и поперла.

Мужик, хоть и богатырь, но, видно, не железный. Короче, погиб мужик под усиленным артобстрелом ее карих глаз. Сглотнул и просевшим голосом просипел:

— Душа моя, а пойдем, я тебе страшно темную сказку расскажу.

— Люцык, — наигранно надула губки красотка. — Не хочу сказку, хочу девочку.

— Богиня, все, что пожелаешь, — напер на нее дядечка, жадно сверкая черными очами. — Ща и девочек вызовем, и мальчиков, там вчера парочка милиционеров прибыла.

— Да на кой мне твои милиционеры? — разозлилась тетенька.

— Ну, как же, душа моя, других мальчиков по вызову у меня нет, — огорчился крылатый.

Тетенька огорчений добавила, долбанув богатыря ладошкой по шее.

— Ксан, за что?

— Было бы за что, прибила б, козел безрогий. Я девочку хочу.

Богатырь неожиданно воспрянул духом, расплылся в дурноватой улыбке, опять выставил грудь колесом и интимненько так замурчал:

— Так я ж только за. Наконец-то. Душа моя темная. Пойдем. Ща я тебе и девочку захочу, и мальчика захочу. Двойню, — жадно клацнул зубами мужик. — Точно. Давай сразу двойню захотим, а?

— Люцык, прекрати меня нервировать, какая двойня? Мне внуков пора нянчить, а ты ко мне со своими глупостями опять пристаешь.

— Так это… — лицо у мужика стало жалобное-жалобное. — А как же девочка?

— Нет, Люцык, пожалей ребенка, вдруг в тебя пойдет, куда я ее крылья прятать буду?

Люцык обиделся, и крылья у него обиженно повисли, как две большие черные тряпки.

— Задрапировать можно, — грустно вздохнул он. — Бантики там, рюшечки, стразики или еще какая ваша женская хрень. На кой я для тебя столько модельеров у светлых выменял?

— Я вот эту девочку хочу, — краля ткнула в меня холеным маникюром, и чернокрылый заинтересовано вздернув бровь, внимательно так устремил на меня взгляд своих черных глаз.

— А твои упыри ее Пресветлому отдать хотят, — капризно сморщилась краля, явно собираясь плакать на публику. — Говорят, демоняки по пьяни не туда принесли.

Нет, ну, нормально? Только мне так может повезти, чтобы по ошибке вместо рая в ад попасть.

— Ща разберемся, — богатырь с крыльями вытянул из кармана последнюю модель Верту из платины и золота, инкрустированную черепом из желтых брюликов, и, потыкав пальцем в дисплей, стал ждать, когда на другом конце трубки ему ответят.

Где-то в стене, у меня над ухом, голосом Голлума из "Властелина колец" завыл рингтон: "Хозяин, не бери трубку, они хотят вызвать нас на работу"

— Сеня, — рявкнул крылатый. — Подь сюды.

Из черной стены напротив сначала появилась рука, потом нога, а потом мужик с айпадом, в трениках с отвисшими коленками, черной толстовке с капюшоном и надписью на спине — "Смерть, как и интернет, забирает лучших"

Стенка неожиданно плюнула ему в спину штукатуркой и выругалась:

— Нечисть, куды по помытому грязными ботинками? Шоб тебя херувимы в лоб поцеловали. Шоб тебя оживили, а потом еще раз оживили. Шоб у тебя косилка сдохла.

Мужик опасливо прижал к груди планшет, потом нажал на кнопочку и, убедившись, что экран загорелся, облегченно выдохнул. Повернувшись к стенке фейсом, он плюнул ей в ответ:

— Тьфу, дура, шоб тебя зеленой тиккурилой покрасили и смыть забыли.

— Хамло костлявое, — обиделась стенка и скрутила плинтуса в комбинацию из трех пальцев.

— Адка, — возмутился харизматичный мужик с крылами. — Ты носишь гордое и высокое звание "Врата в чистилище", а ругаешься и ведешь себя, как дешевая заборная калитка.

— Вот именно, — побелела от возмущения стенка. — Чистилище — от слова "чисто". А энтот хрякер недоделанный вечно об мой коврик Велсоме то хелл свою грязь с кладбища или помойки вытирает.

— Хакер я, хакер, — злобно вякнул стенке в ответ чел с айпадом. — Глушь нерадиофицированая. Тормоз преисподней. Пылесос купи.

— Семен, отберу планшет, верну балахон и косу, — пригрозил крылатый.

Стенка расплылась в самодовольной улыбке и показала Сене язык.

— Чего изволите? — недовольно буркнул усмиренный горе-хакер и, засунув руку за спину, показал стенке средний палец.

— Ты эту прибрал? — кивнул в мою сторону чернокрылый.

Моему возмущению не было предела. Что значит прибрал? Я что, мусор какой? О чем незамедлительно попыталась донести до высокого собрания присутствующих. На что крылатый махнул рукой, сказав, что мусора — они тоже люди, и прибирать их, как и всех, приходится.

— Посмотри, по нашей части или дед Панас вчера опять на демоняках новый рецепт самогона испытывал?

— Ты кто? — зыркнул на меня Семен и стал рыться в планшете.

— Гея, — пискнула я.

— А-а-а-а, — обрадовался он, оскалившись крылатому, и ярко сверкнув золотой фиксой спереди. — Так эти по нашей части, можете не сумлеваться, Владыка. Они на первом же собеседовании у светлых тест-контроль не проходят, — заржал Сеня. — Вот, как у ангелов спросят: "Ух ты, а у вас тут в платьях ходить можно?" Так и не проходят.

— Извиняюсь, — робко вклинилась я. — Я не гей, я Гея — ну, эта… знаете… мать титанов там…

— Чья мать? — хором переспросили черти.

— Титанов. Мужики такие большие, ну, там, боги первого поколения… с Зевсом боролись… их в Тартар за это. Не, не знаете? — жалобно пискнула я.

— Богиня, — восторженно всплеснула ручками краля, аж бублик у ней на голове подпрыгнул.

— Не, не богиня, кошу под нее, — извинительно расстроила я тетеньку. — Антипенко Гея Андреевна.

— Тьфу, адова сковородка, какой же идиот тебя так назвал? — почесал маковку богатырь с крылами.

— Видно, такой же, что и твоего сына, — вызверилась на крылатого краля. И как-то разом у него и грудь, и голова, и крылья сникли.

— Так я ж тебе говорил, Ксан, пьяный был. Ну смог я выговорить твое — Аристарх. А этот Пресветлый привязался: Антихрист, Антихрист. А фея в загсе как морду его ванильную увидела, так и запела: "Не извольте беспокоиться, как скажете, так и запишем"

Тетка возмущенно встряхнула дыньками и бубликом.

— А не надо было напиваться до чертиков, когда сына регистрировать ходил.

— Почему сразу до чертиков? — богатырь обижено засопел и снова почесал репу.

Черти протестующе стали мычать, дергать всеми конечностями и сопеть хрюнделями. Видать, подтверждая, что до них хозяин еще не допивался.

— Нас, между прочим, ангелы выносили, в смысле, провожали.

— Позорище, — закивала чернокрылому головой краля. — Так что там с богиней? — деловито одернула она Сеню.

Семен чего-то долго тыкал в своем планшете, а потом удрученно протянул его тетке:

— Вот.

— Чего "вот"? — фыркнула красотка, нетерпеливо постукивая каблучком.

— Все-таки Панас.

Сеня извинительно шаркнул кроссовкой с развязанным шнурком и замер перед кралей в позе "гипноза", вызвав у внимательно наблюдавшей за ним стенки нездоровую реакцию. Плинтуса скрутились в странную конструкцию, похожую на клацающие челюсти, и тихо чавкая, стали наезжать на шнурок. Семен поднял ногу, челюсти подпрыгнули в воздух, как бультерьер за палкой, но шнурок так и не достали.

На подлый Сенин смех стенка отреагировала традиционно — плюнула ему в спину штукатуркой и показала язык.

А тетка в это время, дочитав в планшете подсунутую Семеном информацию, явно расстроилась, дыньки огорчительно повисли, и даже бублик на голове жалко съехал набок.

— Люцык, — истерично хлюпнула носом она, — сделай что-нибудь, — краля поставила руки в боки и самым наглым образом стала шантажировать богатыря. — Или я сейчас буду плакать.

Черти тут же стали нервно бегать взад-вперед под стенкой, пытаясь найти у нее угол, но она, расплывшись в ехидной улыбке, быстро выпрямилась, показала им из плинтусов ту же комбинацию, которой ее неосторожно научил Семен, и вывесила огромную табличку "Обеденный перерыв".

— Дай сюда, — рявкнул чернокрылый, отбирая у тетеньки планшет.

У Семена аж руки затряслись. Он картинно схватился за сердце, упал на меня, изображая умирающего лебедя, а стенка подленько захихикала, тряся штукатуркой, табличкой и плинтусами.

— Антипенко Гея Андреевна, скончалась тридцать первого декабря. Место доставки — рай, — громко озвучил мужик с крыльями и, нахмурившись, стал чесать маковку.

Сеня мгновенно перестал изображать параличного, выхватил айпад у него из рук, засунул себе за пазуху и спрятался за меня.

— Значится, в рай… — протяну мужик, тот, который Люцык, и очень подозрительно прищурился, разглядывая мой не очень презентабельный внешний вид.

Я прижалась к Сене и жалобно хлюпнула носом.

— Ты чего? — погладил меня по голове Семен. Ласково так погладил.

— С-смерти боюсь, — заикаясь, сообщила я.

— А чего меня бояться? — плотоядно улыбнулся Сеня. — От смерти еще никто не умирал.

— А а-а, вы… — заклинило меня.

— Смерть Семен Семенович, — протянул мне руку дядька, и кому-то, то есть мне, сразу стало по-японски плохо. В смысле, херовато.

— А вы ж не женщина… а коса где? А плащ с капюшоном? Вы ж… она ж… должны быть, — и страшно мне так сразу стало.

— Нет, и ты туда же? — оскорбился Сеня. — Ну, не баба я. Не баба. Ладно Адка — деревня деревней. Ей простительно. Ее еще в каменном веке неандертальцы построили, а штукатурка у ней модная только лет десять назад появилась. И то, ежели бы Женька Версаче Оксане Ивановне не намекнул, что интерьерчик у нас не комильфо, так и стояла бы коровьими какашками обмазанная. Стереотипы надо менять, — поднял он вверх указательный палец. — На дворе двадцать первый век, а вы все думаете, что смерть к людям приходит в балахоне и с косой, а к мухам — в трусах, в майке и с газетой.

— А что, она к мухам по-другому приходит? — наметился у меня вопрос двадцать первого века.

— Колхоз. На, смотри, — Сеня вытащил из кармана баллончик с "раптором" и ткнул мне его в лицо. — Быстро, эффективно, и мухам в кайф.

— А чего это им в кайф?

— Так они ж нанюхаются и от передоза помирают, потому и в кайф. Вон, глянь, — Сеня указал взглядом на двух зеленых мух, висящих на черной стенке в обнимку с дихлофосом. Мухи по очереди нажимали лапками на кнопку дозатора, и когда из распылителя вылетала тоненькая струйка, жадно вдыхали пары, потом уморительно дергали лапками и крыльями, а опосля пискляво жужжали мотивчик Битлов "Желтая субмарина".

— А вы, люди, кровожадные, — глубокомысленно изрек Семен. — Вам все надо, чтобы мозги по стенке и кишки по газетке. Смерть, она обоюдоудобственной должна быть: мы рады вам, вы благодарны нам.

— Так косы у вас нет? — радостно выдохнула я.

— Почему нет, — сильно огорчил меня Сеня. — Есть. Гляди, — Семен достал из-за пазухи айпад и провел пальцем по экрану. В мониторе ярко вспыхнула картинка и заиграла ритмичная мелодия. На экране, по длинным коридорам и лестницам, перепрыгивая через пролеты и преграды, бегала смерть с косой. Косой она махала налево и направо, хайдокая попадавшихся на пути граждан. С трупиков она собирала жизни, трясла в воздухе косой, зловеще хохотала, а затем продолжала свой путь по темным лабиринтам в поисках новой жертвы.

— А чего это у вас?

— Так косилка, — ласково погладил планшет Сеня, и на морде у него появилось выражение полного и абсолютного счастья. — Последняя версия. Слышь? А ты не знаешь, как десятый уровень пройти? — морда у Семена вдруг стала такая жалобно-просительная, аж к груди прижать захотелось. Ну, пожалеть типа.

— Не-а, не знаю.

— Ты понимаешь, никак десятый уровень пройти не могу. Все жизни на студента, гада, уходят.

— Какого студента?

— Да паразит один, ну, тот, что мне эту косилку впарил. И главное, развел меня как херувима черти. Я ж, когда за ним пришел, ни разу не продвинутый был. Собирайся, мол, говорю, я за тобой. А он мне: "А чего это у вас прикид такой отстойный? И зачем вам клюшка?" Нет, ты представляешь? Это он мою платиновую косу клюшкой обозвал? А мне ее Владыка на, хрен знает, какое-летие подарил. Именная была, — Семен горько вздохнул и ткнул пальцем в сенсор. — О, гляди, чего делается.

На экране Сениной косилки появилось изображение комнаты в общежитии и сидящего за столом перед компом студента. За его спиной, словно из воздуха, возникла смерть с косой, и парень, услужливо отодвинув стул, предложил ей поиграть в танчики.

Пока смерть, оттопырив челюсть и вывалив язык, с безуминкой во взоре лупила из всех орудий по вражеским позициям, студент, собрав рюкзак, натянув бейсболку и кроссовки, сделал ноги. Смерть, спохватившись, что клиент ушел, тряся косой и посыпая голову пеплом, ломанулась следом. И вот тут начиналось самое интересное: пацан, с профессионализмом паркурщика, перелетал через возникающие на пути преграды, периодически оглядываясь на метущуюся за ним следом смерть. Поднявшись на крышу, он с разбегу перепрыгнул на соседний дом, оставив захекавшуюся смерть яростно метаться вдоль ограждающего бортика и угрожающе трясти косой. И вот, пока незадачливая собирательница жизней громко материлась и обещала пацану догнать и устроить секир башку, он, развернувшись, показал костлявой средний палец и, вставив в уши наушники, вразвалочку пошагал дальше.

Смерть схватилась за то место, где положено быть сердцу, и картинно рухнула на пол, под соответствующую случаю музыку похоронного марша и выскочившую на экран картинку "гаме овер".

— Паразит, — в сердцах произнес Сеня. — Как есть паразит.

Крылатый дяденька, в это время, подобравшись к тылам тетки с бубликом на голове, глупо мурлыкал ей что-то на ухо и вызывающе нескромно ездил по ней своими загребущими ручищами.

— Люся, хочу деваньку, — не оставляя своей затеи, топнула ножкой краля и надула губки.

— О, денница моего темного восхода, я же просил, не называть меня Люсей. И на кой она тебе сдалась, пламень моего адского сердца?

— Люцык, так мне по душам тут и поговорить не с кем. И потом… У тебя сын растет. А ты подумал о внуках?

— Ксана, любимая, так вон ведьм сколько, чем тебе не… — крылатый богатырь вдруг заткнулся на полуслове и побледнел.

Семен Семеныч, тот, который Смерть, мгновенно вставил в уши наушники, включил трек Арии "Я свободен" на всю громкость и, переключив косу в демо-режим, стал играть в свою косилку. Черти зачем-то некультурно повернулись к честному народу волосатыми булками, зажали хвост между ног и стали ковырять ногтем стенку, и ковыряли они там явно что-то неприличное, потому что стенка обиделась. Сначала по ней поползли длинные трещины, потом появился хищный оскал, а затем, громко клацнув огромными зубами, стенка укусила всех чертей сразу. И чего-то там она у них, видно, откусила… Черти, тихо подвывая, крутились, как юла, вокруг своей оси, а стенка, смачно облизавшись, оглушила присутствующих очень громкой благородной отрыжкой.

Тетка, между тем, покраснела, как помидор, уперлась дыньками в богатырскую грудь и завыла полицейской сиреной:

— Ах ты, козлина безрогая, значит, как маме твоей, так я — святая женщина, а как мне — так в невестки ведьму? И что потом? Внуки у меня ведьмовское отродье будут? Уйду, — тетка яростно напирала на мужика, беспощадно тараня его аппетитными дыньками. — Завтра же уйду. Меня вон Пресветлый давно к себе зовет. Говорит, что ты не ценишь моих выдающихся талантов.

Мужик с крыльями жадно посмотрел на выдающиеся таланты, подпиравшие его недюжинную грудь, накрыл их своими здоровенными лапищами, явно демонстрируя всем как сильно он их ценит, и злобно зашипел:

— Вот же Пресветлый с-с-су…

Черти тут же закрыли глаза, зажали уши и присели под стенкой. Та в свою очередь вывалила шухлядку, а затем проглотила мух с дихлофосом. Сеня вытащил из ушей наушники, а мужик, так и не закрыв рот, часто-часто захлопал глазами, с тоской во взгляде снял грабли с выдающихся талантов и осторожненько сделал шаг назад.

— Ты же обещал не богохульствовать, — взвизгнула тетенька. — Ну, придешь ты, свинья, за желудями, — мстительно сощурилась она.

Не знаю, что она имела в виду под желудями, но желуди дядька явно сильно любил. И отсутствие оных явно грозило ему инфарктом, ибо стал он красным, аки вареный рак, и забыл как дышать.

— Су… су… суслик мой ненаглядный, — наконец вспомнил как дышать дядька. — Гад ползучий, этот твой Пресветлый. Только вчера говорил мне, что я подкаблучник, что ты у меня от рук отбилась, что с тобой надо построже.

— Ах, так? — и теперь уже совершенно злющая тетка вздернула нос, а брови собрала индейским жилищем. Поставив руки в боки, всем видом изображая разгневанную богиню, краля голосом подколодной змеи сладко пропела: — Люся, ты просто обязан отомстить за мою поруганную честь и достоинство.

— Готов, — дядька сделал шаг вперед, и крылья у него сзади зареяли, как пионерский галстук. — Всегда готов. Пойдем, душа моя, сильно ему отомстим.

Облизав губы и ярко сверкая глазами, дядька сделал еще один шаг, упираясь богатырской грудью в выдающиеся таланты, а лапами накрыл… тоже выдающиеся таланты, но только те, которые сильно выдаются сзади.

— Деваньку у светлого забери, — остановила крестовый поход крылатого краля, упершись пальчиком в тяжело вздымающуюся грудь сильно перевозбужденного дядьки и выписывая на ней остро заточенным маникюром захухренистые кренделя.

Дядька завыл. Вот совершенно, как волки в лесу на луну воют. И у меня мурашки по коже побежали, как тараканы по стенкам студенческого общежития. Черти боязливо обняли стенку. Стенка закрыла шухлядку и побелела. Сеня быстро всунул в уши наушники, втянул шею и накрыл голову капюшоном.

— Ксана, и ты вот эту в невестки хочешь? — тяжело вздохнул дядька. — Душа моя, пожалей мальчика, ты на ауру ее посмотри, ходячая катастрофа.

Я обиделась. Чем это ему моя аура не понравилась? Он бы на свою посмотрел.

— А экстрасексы твои, дармоеды, что, зря мне тут харчи переводят? — не растерялась тетка. — Пусть почистят.

— Ксан, так мне ж опять звонить Пресветлому придется и кланяться, — недовольно засопел чернокрылый.

— Ой, — ехидно прищурилась краля, тряхнула бубликом и сложила на выдающихся талантах белы рученьки, — прям уж, и кланяться? А чего это мы вчера с ним до полночи в райских кущах сидели?

Мужик подозрительно покосился на чертей. Те стали мотылять волосатыми граблями и громко сопеть хрюнделями, всем видом давая понять, что сдали дядьку не они.

— Так это… Бизнес-план составляли, — соврал не моргнув ни одним глазом крылатый, и даже перья у него на крыльях не шелохнулись.

Тетеньке, видать, экстрасексы по секрету всему свету, уже донесли, чем там дядька в кустах непонятно с кем занимался, потому что морда у ней стала похожа на агитационный плакат времен Великой Отечественной "А ты записался в добровольцы?"

Тетка приняла позу "Родина-мать", наставила на дядьку указательный палец, как пистолет, и зашипела:

— Значит, пульку расписать — это теперь бизнес-план называется? И во сколько же мне твой бизнес-план обошелся? — топнула ногой она. — Кого ты на этот раз проиграл, паразит?

— Почему сразу проиграл? — выпятил богатырскую грудь крылатый. — Я, вообще-то, выиграл.

Хитрая тетка, очевидно, только этого и ждала. Красиво качнула бедрами, вызвав у крылатого повышенное слюноотделение и нездоровый блеск в глазах.

— Вот и отлично, Люся. Деваньку забери, — с наглостью бульдозера опять наехала она на богатыря.

— Душа моя, у меня ходовая барахлит, а к Пресветлому автослесарь сегодня преставился, так я, это… долг предъявить хотел, — стал возмущаться дядька.

— На моем Пежо поездишь, — отмахнулась от крылатого тетенька, разглядывая меня алчно-жадным взглядом.

— Ксан, сжалься, у меня в твою "косметичку" крылья не влезают.

— Уйду, — снова стала шантажировать крылатого тетенька.

— Хорошо-хорошо, — грустно вздохнул дядька, расправив охренительно здоровенные крылья. — Вспомню молодость, полетаю пока. Хотя по мне, — богатырь повернул ко мне кислую физиономию и смерил недовольным взглядом, — не стоит она автослесаря. И что ты в ней нашла? Тютеха растютехой.

— Она петь умеет, Люцык, — приободрилась краля. — Правда же, умеешь, милая? — тетка пнула меня ножкой в сапоге от Версаче и прошипела:

— Пой.

Я, зачарованно глядя на красивого дядьку, затянула дурным голосом:

— Ой, чий то кинь стоить, що сива гривонька. Сподобалась мени, сподобалась мени, тая дивчинонька.*

Дядька с теткой заинтересованно переглянулись и одновременно спросили:

— Хохлушка, что ли?

— У вас что, пунктик насчет хохлушек?

А лица у этих двоих, между тем, прибрели выражение такое себе, любвеудавительное. Ну, это когда удав на кролика смотрит и всем своим видом говорит, что сильно-сильно его любит. Всего. И шерстку. И ушки. И пимпочку.

— Борщ варить умеешь? — напрягся дядька.

И дернул же меня черт ляпнуть. Не знаю, какой именно, потому что на данный момент вокруг меня их было много, и все они, прикинувшись шлангом, тихо теребили хвосты и целовали стенку в углу, видно, просили отдать то, что она перед этим откусила. Только правое ухо у каждого торчало, как спутниковая антенна, явно свидетельствуя, что черти безобразнейшим образом подслушивают.

— Вам какой: с галушками, постный или обыкновенный?

Дядька хищно так сглотнул, и теперь, лицо у него было… бесовское такое лицо, я вам скажу. Змей, когда Еве яблоко подсовывал, поди, тоже так смотрел.

— Любви хочешь? — напер на меня всей своей крылатой фактурой дядька.

И сильно-сильно перепуганная я, заикаясь, спросила:

— Б-большой и ч-чистой?

— Чистой не обещаю, но много и везде будет, — хрюкнул дядька, и они с теткой стали неприлично ржать. Потом стали ржать черти, следом за ними пристроился Сеня со своей косилкой, причем в косилке у него тоже что-то громко кряхтело и хрюкало. И даже стенка, плюясь штукатуркой, тоже ржала. Громко так. Не, ну, обидно, да?

— Вы намекаете, что я ночью на сеновал должна прийти? — осторожно предположила я.

Тетка и дядька перестали ржать, переглянулись с пониманием дела, и одновременно выдохнули:

— Сойдет.

И тут мне от ихнего "сойдет" чего-то как-то дурно стало. "Марфа Васильевна" боязливо сжалась, явно предчувствуя беду на ее северное и южное полушарие. Громко хлюпнув носом, я жалостливо протянула:

— Я домой хочу, отпустите меня, пожалуйста. Я больше не буду, — чего я больше не буду, я толком и не знала, но пообещать в этот момент готова была все, что угодно.

— А вот этого не надо, — погрозил мне пальцем крылатый богатырь. — Будешь. Еще как будешь.

Тон мне его не понравился. Морда тоже. Уж больно наглая она в этот момент была.

— Отпустите, а? А я вам за это ничего не поломаю, — попыталась найти компромисс.

Тетка с дядькой опять переглянулись, расплылись в довольных улыбках и опять дружно заявили:

— Однозначно сойдет.

Крылатый вытянул свой мобильник и стал набирать номер. Тетенька, молитвенно сцепив белы рученьки в замок, уставилась на него взглядом, полным обожания. Бублик и все ее выдающиеся таланты тоже приняли соответствующую позу, демонстрируя богатырю всю степень их готовности к труду и обороне. Богатырь предвкушающее облизался, послал крале воздушный поцелуй, а затем, скорчив суровую рожу, поднес трубку к уху.

Сеня дружественно похлопал меня по плечу и громко цвиркнул, сверкнув фиксой:

— Не ссы, малая, ща босс все разрулит.

— Здорово праведникам, — начал за здравие тот, который Люцык, и нажал кнопку громкой связи.

— И вам, грешникам, гореть в аду, — приятным голосом закончил за упокой кто-то на другом конце провода.

— Ы-ы, Оксану Ивановну ему никак простить не может, — расплывшись в коварной улыбке, подмигнул мне Сеня и радостно толкнул в плечо.

— Что, тоже в преферанс выиграл? — покосившись на кралю с бубликом, поинтересовалась я.

— Хуже, — морда у Семена стала серьезной, как у женщины с веслом, короче, распирало Сеню от гордости и восторга. — Все по-честному было. Она сама босса выбрала.

— Это как?

— Ты понимаешь, — обнял меня за плечо Семен и стал тихо шептать на ухо: — Хохлушек, их же всех сразу в рай.

— Чего это? — нет, я, конечно, не против. Я вообще практически святая. Местами.

— Шо значит — "чего"? — удивился моей тупости Сеня. — Ангелы, они хоть и небожители, а пожрать любят, как и все. А ведьмы что? От ихних зелий один понос да изжога. А потом, светлые они ж чистюли, вон вроде нашей Адки, — Семен повернулся в сторону гладкой, как зеркало, черной стенки и брезгливо сплюнул. Стенка скрутила ему в ответ из плинтусов дулю. — Имидж у них такой — белый и пушистый. И кто, спрашивается, все это белое безобразие стирать и гладить будет?

И тут мне, значит, обидно за соотечественниц стало:

— Интересная фигня получается, ведьмы тут в аду байдыки бьют, а хохлушки в раю батрачат, как негры?

— Так там все — рабы Божьи, — развел руками Семен и нагло улыбнулся.

И тут мне чего-то в рай перехотелось. Чисто из вредности.

— А ничего у вас тут, — пооглядевшись по сторонам, заявила я.

— Это все Оксана Ивановна — святая женщина, — поднял вверх указательный палец Сеня, потом, опомнившись, побил себя рукой по губам и поправился: — В смысле, адская баба. Евроремонт в преисподней сделала. Адку поштукатурила, сковородки и котлы грешников почистить заставила, Владыку к ногтю прижала… Пардон, стиль ему поменяла. Даже чертям хвосты побрила. Красота…

— А хвосты зачем?

— Так для гламуру. Они ж его суют везде. Опять же — волосней трясут. А у Оксаны Ивановны на шерсть аллергия. А борщ она какой варит… М-м-м, — Семен мечтательно прикрыл глаза. — С пампушками. А холодец. На запах даже серафимы и архангелы слетаются.

Черти возле стенки, с выставленным параболической антенной ухом, тут же начали неприлично чавкать, трясти лысым хвостом и смешно шевелить хрюнделем. Даже Адка облизалась и пустила голодную волну по штукатурке.

— Так они ж, вроде, вегетарианцы? — шепотом спросила я Семена. — Ну, эти… пресветлые.

— Во-о-от, — потянул Сеня. — Потому и слетаются. Кормят их там, в раю, силосом одним, а мужику мясо надо. А Оксана Ивановна — добрая женщина, — опомнившись, Семен опять похлопал себя рукой по губам и поправился: — Вредная баба. Поэтому ангелов и подкармливает. А то они с голодухи вечно на нашу вышку ретрансляционную падают, а у Владыки потом мобильная связь барахлит. О, гляди, че сейчас будет, — Семен вытянул шею и уставился на чернокрылого Люцыка почти таким же влюбленным взглядом, как и стоящая рядом с тем краля.

— Ты чего звонишь? — недовольно послышалось из трубки. — Что, долг предъявить? Автослесаря не отдам. Имей в виду. У самого кардан стучит.

— Да нет. У меня тут твои херувимы груз потеряли. Гей… я тут эп… понимаешь один… на затесал… ся, — почему-то стал глотать буквы дядька.

— Что ты говоришь? — переспросил его собеседник в трубке.

— Плохо слышно? — коварно усмехнулся крылатый, и подмигнул тетке с бубликом. — Связь такая. Поди, опять твои эп… соколы мне антенну сбили. Так я тут что подумал. Он… на все равно эп… дресс-код у вас не пройдет. Чего чертей туда-сюда гонять, пусть у меня остается…

— Чур, в счет долга, — встрепенулся приятный голос.

— Ась? В зачет долга? — расплылся в улыбке чернокрылый. — Ну, ладно, эп… пусть будет в зачет долга. Прощаю, — дядька щелкнул пальцами, и серебристый росчерк молнии яркой вспышкой разрисовал окружающее пространство, а затем шандарахнул раскат грома.

— У, ты ж, мой лукавый, — любовно потянула краля с коской и ласково чмокнула крылатого в богатырский бицепс.

Богатырь выпятил грудь, гордо взмахнул крылами, и чертей из-под стенки сдуло ветром, а нас с Сеней, наоборот, смачно припечатало к ее холеной черной поверхности.

Изогнувшись дугой, стенка зачем-то некультурно пнула плинтусами меня под зад.

— Пшла отседа, убогая, — гаденько прошипела она. — Трутся тут всякие, а мне потом дезинсекцию проводи.

Плинтуса скрутились в пятерню и стали стряхивать со стенки невидимую пыль.

Не, ну обидно, да? Я что, пес какой блохастый?

— Слышь, ты, оградка кладбищенская, — напыжилась я. — Еще раз убогой обзовешь, я на тебя гастарбайтеров натравлю. Неандертальские какашки финской шпаклевкой покажутся. Для тебя — Антипенко Гея Андреевна. И на вы и шепотом.

Стенка побелела от моей наглости.

— Гы-ы-ы, — злобно захихикал Сеня и показал Адке средний палец.

— Фулюганка, — открыла шухлядку Адка. — Я Владыке пожалуюсь.

— Сдача, — вступился за меня Семен.

— А тебе, хамло костлявое, вообще слова не давали, — плюнула в него штукатуркой стенка.

— Выпей яду и убей себя об стену, — заржал в ответ Сеня и, обняв меня за плечи, потащил подальше от мигающей, как семафор то белым, то черным, стены.

А богатырь, между тем, воодушевленный кралиным поцелуем, пошел в контрнаступление.

— Душа моя, — жарко начал он, заворачивая ее в свои охренительные черные крылья.

Тетка кокетливо заелозила по его груди тонкими пальчиками.

— Скажешь тоже, душа… нет у тебя ее, сатанюка лукавая.

— Сердце мое, — продолжил чернокрылый.

— У тебя его тоже отродясь не было, — приопустив глазки и выгнув соболиные бровки дугой, зарделась тетенька, и уже крайне неприлично стала поощрять дядьку, прижавшись к нему выдающимися спереди талантами. У мужика с крыльями из ушей пошел пар. Накрыв граблями все выдающиеся теткины таланты, до которых мог дотянуться, он прохрипел:

— О, мое адово пламя. Геенна моя огненная.

Тетка красиво тряхнула головой, задрала нос, демонстрируя всем — мол, да, я такая, и страстно прошептала:

— Ты мой демон-искуситель.

У богатыря снесло крышу. Схватив кралю в охапку, он взмыл с ней в темное небо и исчез в неизвестном направлении.

— Тьфу, — в сердцах сплюнул Семен. — Опять двадцать пять. Ну, все, это надолго. Как дети малые, ей-бо… — опять шлепнув себя по губам, заткнулся на полуслове Семен.

— Куда это он ее? — поинтересовалась я не то, чтобы из праздного любопытства, а чисто для проформы. Не, ну, интересно же куда в аду крылатые мужики баб таскают.

— Куда, куда, — фыркнул Сеня. — Знамо, куда. В гнездо разврата.

— Куда? — у меня глаза полезли на лоб.

— Ну, домой, в смысле, — доходчиво объяснил Семен тупой мне.

— А дом у нас где? — нет, я, конечно, дико извиняюсь за любопытство, но опять же, чисто для проформы.

— У нас? — Сеня цвиркнул, сверкнув фиксой. — А ты ничего, малая. Не теряешься. Наш человек. А молодца Оксана Ивановна, адская баба, глаз наметанный. Сразу просекла. А дом у нас за седьмым транспортным.

— За МКАДом, что ли?

— За СКАДом, — поправил меня Семен. — Седьмым кругом ада. Престижный райончик, я тебе скажу.

— Что-то вроде "Рублевки"? — хмыкнула я.

— Э-э-э, "Рублевки"… Село, — опустил меня ниже Адкиного плинтуса Сеня. — Мелко плаваешь, малая. На кой нам ваш презренный металл? У нас в ходу другая валюта, — порывшись в карманах, он, наконец, выудил бумажку с кучей водных знаков, на которой черным по красному было написано "одна душа", а внизу по-английски — оне соул. — Видала. Конвертируемая. Интернациональная.

Достав из кармана зажигалку, Семен зачем-то стал поджигать денежку и тут произошло что-то странное — из нее вылезла морда Мао Цзэдуна, изображенная на купюре, громко выругалась на китайском, а затем, показав Сене кулак, задула огонь и залезла обратно.

— Во, — любовно разгладив бумажку, гордо изрек Семен. — В огне не горит, в воде не тонет. Ну что, малая, поехали?

— Куда? — поглядевшись по сторонам и не обнаружив вокруг никакого транспортного средства, на всякий случай сделала шаг назад.

Нет, Сеня, конечно, чувак прикольный, но ехать на нем в ад, как кузнец Вакула на черте в Петербург, как-то моветон и не комильфо. И потом — пиетет, респект, уважуха и все такое. Смерть же все-таки.

— А поедемте в номера, — похабно ухмыльнулся Семен и, вставив в рот два пальца, свистнул так, что у меня в ушах заложило.

Из-за угла послышался жуткий вой двигателя, визг рессор, а затем вылетел красный болид Феррари весь в черной аэрографии изображающей оскаленные лошадиные черепа.

Машинка резко тормознув возле Семен Семеныча, ласково потерлась о его ногу, радостно виляя приподнятым задом.

— Что это? — тихонько так отошла в сторону, а то мало ли, что у этой продвинутой скелетины на уме.

— Тыгыдынский адский конь, — гомерически заржал Сеня, и Феррари, неприлично стреляя выхлопными газами, громко заржала ему в унисон. — Девятьсот лошадиных сил, — гордо похвастался Семен, заботливо погладив конские черепушки на капоте.

Черепушки благодарно облобызали его руку и умиротворенно притихли, не сводя с Семы влюбленного взгляда зияющих провалам глазниц.

— Ну шо? Поедем, красотка, кататься? — услужливо открыл передо мной дверку Сеня. — Ща я те "скурсию" по преисподней организую.

Болидик похотливо вытянул свою лошадиную морду и заценивающе заелозил по мне включенными фарами, а опосля нагло подмигнул одной из них.

Конечно, ездить на тыгыдынских конях, не с моим-то везением, а на адских — так тем более. Но с другой стороны, я ж вроде как того — умерла, так умерла. Так что боятся мне уже нечего. А Сеня он вообще — смерть. А конь? Ну что конь. Сам напросился. И нечего тут мне фары строить.

— А поехали, — махнула я рукой и вальяжно плюхнулась на красное кожаное сиденье.

Семен Семеныч ослепительно сверкнув золотой фиксой, приземлился рядом и, повернув бейсболку козырьком назад, с нездоровым азартом вцепился в руль.

— Мотя, но-о, — залихватски приказал он машинке.

Феррари, яростно пробуксовав задними колесами, выстрелила в наблюдавших за нами Адку и чертей черными выхлопными газами, и рванула с места аки ракета в космос.

Меня мгновенно вплющило в сиденье. Вернее сиденье как-то подозрительно стало плющить меня. Всю. И главное нагло так. Не ну нормально, да?

— А у твоего тыгыдынского "ферраря" колесики никогда не отваливались? — пока еще очень любезно поинтересовалась не очень злая я.

Семен резко дал по тормозам и с ужасом на меня уставился. — Ты это… Ты мне не это… — погрозив пальцем, очень доходчиво объяснил мне он. — Ты знаешь, как тяжело на этот свет колеса от Феррари сквозь Адку протаскивать? Она ж все время Владыке стучит, что я с помойки всякий мусор в преисподнюю таскаю.

— А ты их что, правда на помойке находишь? — хотя черт его знает, чего на наших мусорках только не водится.

— Вы с Адкой часом не родственницы? — снова намекая на мою непроходимую тупость, поинтересовался Семен. — Какая помойка? У нас с Мишкой Шумахером коммерческое соглашение. Взаимоудобственное.

— Мы рады вам, вы благодарны нам?

— Ну, типа того. Он мне колеса и запчасти, а ему мир и благоденствие. Ты думаешь почему он болиды один за другим разбивает и до сих пор живой?

— А-а-а.

— Бэ-э.

— Ну, так ты скажи своему Моте, если он не перестанет меня лапать своим сиденьем, то я ему колеса-то повыдергиваю, и выхлопную трубу засуну… — стала оглядываться по сторонам в поисках подходящего места. — Засуну, в общем… Куда-нибудь. Ни одна собака не найдет.

Сиденье подозрительно быстро обрело твердость, потом машинка боязливо хлопнула антикрылом и, не жужжа, опустила возле меня боковое стекло.

— Ну, так-то оно лучше, — выглянув в окно, улыбнулась я. — А тут кто живет? — с удивлением не обнаружила никого движения в районе — все было серенько, мрачненько и только повсюду торчащие фонарные столбы изредка мигали лампочками, создавая некое оживление.

— Вбивцы, развратники, маньяки, — лениво сообщил Сеня, и мне сразу перехотелось ехать на его "скурсию". Как говорится, чем дальше в ад, тем веселее трупы.

— И собачка тоже маньяк? — с ужасом проводила взглядом одинокого песика, сначала активно пытавшегося полюбить столб, а опосля, бросившего эту гнусную затею, поднявшего ногу и обильно полившего его отходами своей жизнедеятельности.

— Ты чего? — покрутил мне у виска Семен. — Столбы — это маньяки, а собачка — их вечная кара.

— Жуть, — передернуло меня, когда собачка со знанием дела пошла насиловать очередной столб.

Машинка медленно тронулась с места, и мой взгляд упал на красивые черненькие указатели, висевшие вдоль дороги. На одном из них жирными белыми буквами было написано "Рай — девятьсот девяносто девять километров".

— А почему девятьсот девяносто девять? — не поняла я.

— Так адская цифра, ты чего, не знала? — страшным шепотом поведал Сеня.

— Так вроде ж три шестерки, — таким же страшным шепотом поправила его я.

— Какие вы, люди, недалекие, как две извилины, — опустил весь род людской Семен. — Так просто вам все тайны и рассказали. Два умножить на девять сколько будет?

— Ну, восемнадцать, — почесала макушку, по-прежнему ничего не понимая.

— Вот, — поднял вверх совершенно не костлявый указательный палец товарищ Смерть.

— Чего "вот"? — опять протупила я.

— А теперь восемь плюс один, сколько будет? — рыкнул Сеня.

— Девять.

— Вот.

— Чего вот-то? — у меня почему-то возникло болезненное ощущение, что я на экзамене у Эдгема Трофимовича и мне популярно объясняют, что по теории вероятностей я круглая дура.

— Ну, ты и тупая, — подтвердил мои страшные догадки Семен. — Умножь на девять любое число, потом сложи цифры, которые получатся, и выйдет девять. Адская цифра. А шестерками у нас в аду только черти числятся. Поди, подай, принеси. Усекла?

Поняла я смутно. Но подавать видимость Сене, что я совсем безнадежна, не стала.

— А при чем тут рай? — дернула я Семена. — Мы ж вроде как в аду?

— Ну, ты темная, — поразился Семен. — Так дорога в рай через чистилище лежит. У нас все схвачено. Ни один новопреставленный мимо не проползет. Думаешь, ты как здесь оказалась? — подмигнул мне он.

— Как? — не, ну, интересно же, как меня вместо рая в ад притащили.

— Знамо как — дед Панас на снежках новую сказку испытывал. Вот они тебя с похмелья, пардон, от избытка чувств и потеряли.

— Какие снежки? Какую сказку? И дед Панас — это кто? — что-то я ничего не поняла.

— Снежки — это ангелы, ну, белые они и пушистые, как снежки, поняла, да? А дед Панас, можно сказать, личность легендарная — таможенник-сказочник, он при жизни, той, которая не загробная была, передачу "Вечерняя сказка" вел.

— За что ж его в ад-то?

— Дык все за те же сказки. Сказка, она ж особого настрою требует, — Семен, как алкаш со стажем, щелкнул пальцами по подбородку, недвусмысленно намекая, какого именно настрою требует сказка. — Ну, и переборщил дед с настроем-то. Прямо в прямом эфире и переборщил.

— Как переборщил?

— Как, как? — коварно ухмыльнулся Семен. — Рассказал дитяткам сказку, а в конце добавил: "Вот такая хуйня, малята"

— И что дальше? — приходя в себя от шока, поинтересовалась я.

— Шо, шо, сидит теперь у входа в преисподнюю и сказки гонит, пардон, рассказывает. Самая шедевральная была, когда Оксану Ивановну принесли. Ангелы потом три дня вспомнить не могли, кого они приволокли. И рыдали-то так натурально, все причитали — птичку жалко, птичку жалко.

— Какую птичку? — не, ну, я офигеваю с их загробного дурдома.

— Так Панас им сказку про гордого орла рассказывал, пока Владыка Оксане Ивановне по ушам ездил, в смысле, предложение руки и сердца делал, — Семен задумчиво почесал затылок и поправился: — Не. Не сердца. Какую-то он ей другую часть тела предлагал. Не помню. Помню только, что по морде она ему красиво въехала.

Тут я, конечно, к крале респектом сразу прониклась. Там такой чернокрылый бугаина, что железный Арни супротив него дистрофик, а она его по морде. Красивой, между прочим, морде. Самоубийца. Уважаю.

— А дальше?

— А что могло быть дальше? — выдал Сеня как само собой разумеющееся. — Владыка рубашку на груди порвал, крылья сложил и под "жалко птичку" с небес-то на землю и кинулся.

— Зачем?

Нет, я понимаю, что он вроде как падший, но если из-за каждой бабы с небес падать, так и отбить себе чего-нибудь можно. Хотя как я на него посмотрела, так он, по-моему, на всю голову на этой своей Оксане Ивановне отбитый.

— Как зачем? — вытаращил глаза Семен. — Он же, пока в гипсе лежал, Оксана Ивановна, доброе сердце, — тут Семен опять нервно побил себя по губам и поправился: — Бессердечная тварь, пытала Владыку своими бульонами, котлетами и бужениной.

И вот после слова "буженина" Сема зачем-то заляпал слюной приборную панельку.

— А дальше? — даже не знаю, почему я так прониклась, но жутко хотелось знать, запытала ли краля чернокрылого до победных конвульсий али нет.

— А дальше случилась беда, — трагично поведал Семен. — Запах котлет, буженины и пирожков долетел до рая. В палату к симулянту, пардон, больному, явился Пресветлый, и его ванильная морда стала требовать контрабанду, в смысле, Оксану Ивановну обратно.

— А она что?

— А она… — Семен выдержал долгую паузу, вероятно, чтобы я прочувствовала всю торжественности момента. — Стерва, — гордо изрек он. — Поправила Владыке подушки, допытала его борщом, а потом повернулась к Пресветлому и нагло так ему заявила, что по законам Божьим она несет ответственность за того, кого прикормила, и теперь, как порядочная женщина, обязана на нем жениться.

— Замуж выйти, — поправила я Сему.

— Да один черт, — отмахнулся от меня товарищ Смерть. — Муж и жена — одна сатана. Главное, что она самому Пресветлому гарбузовую кашу подсунула.

— Это типа, от ворот поворот? — хмыкнула я.

— Это типа — Пресветлый — я не ваша навеки.

— И чего Пресветлый?

— Чего, чего… Обиделся. Сильно.

— И? — не, ну что, я у него интимные подробности так и буду клещами вытягивать?

— И испортил мальчику родословную, — тяжело вздохнул Сема.

— Какому мальчику?

— Такому, что через девять месяцев после котлетно-бульонных пыток родился, — пояснил костлявый.

Я ненароком выглянула в любезно открытое Мотей окошко и челюсть у меня отвалилась, приблизительно аки у Адки шухлядка.

Картина напоминала эпизод из знаменитой рекламы "Фэйри" про Вилла-Рибо и Вилла-Баджо, когда хозяйственные граждане опосля того, как кого-то зажарили и съели, дружно заметали следы преступления. Огромные котлы со сковородками были вывешены прямо посредине улицы, и толпы маниакально чистоплотных граждан совершенно нечистоплотно вазюкали по ним своими языками.

— А это кто? — пришла в себя я от первоначального шока.

— А-а-а, это… — Семен брезгливо покосился на динамично лижущих котлы и сковороды граждан, — Так лизоблюды, холуи и подхалимы.

— А зачем они сковородки лижут?

— Дурная привычка, — поморщился Семен. — Они поначалу кой-чего другое тут у всех лизать пытались, — Сеня весомо так поглядел на мою "Марфу Васильевну", и мы с ней мгновенно вжались в сиденье и густо покраснели. — А потом Оксана Ивановна, светлая душа, то есть темное отродье, — тут же поправился он, — нашла им правильное применение. И при деле, и на чистящем порошке экономия.

— А сковородки потом куда? — мало ли, я про всякий случай спросила, а то вдруг меня тут тоже котлетами и бужениной пытать станут, так я лучше помру голодной смертью храбрых.

— Ты про эти, что ли? — махнул на облизанную посуду рукой Сема. — Так на них дед Панас семечки жарит и потом "снежкам" по спекулятивной цене загоняет.

— А зачем снежкам семечки? — любопытство, конечно, свинство, но раз уж я тут как бы прописалась, должна же быть в курсе всех местных традиций.

— Сказку закусывать, — ехидненько заржал Семен. — Они когда закуской вход в чистилище заплевывают, Адка белеет, нервически трясет плинтусами и бросается им в морду штукатуркой.

— За что ж вы ее так? — я, конечно, не ярый защитник униженных и угнетенных, но с точки зрения чисто женской солидарности решила вставить свои пять копеек.

— Сдача она. Калитка заборная, баба базарная, — зло пожаловался Семен. — Поставила ей Оксана Ивановна навороты новомодные на нашу голову. У ней же встроенный блютус и вай-фай беспроводной. Вот она, как только кто контрофакт в Ад проносит, так тут же и стучит Оксане Ивановне. А Оксана Ивановна, как женщина хозяйственная — скупая баба, в смысле, — опять оговорился костлявый, — ставит все на баланс и заставляет инвентарный номер присваивать. Вот скажи мне: на кой ляд моей косилке инвентарный номер, а Моте ейная амортизация, износ и матюги на капоте? Тьфу, — плюнул в окно Сема.

Мотя резко затормозил у огромного стеклянного здания с кричащей желто-красной вывеской "Аддональдс".

Из открывшегося в стене окошка выползла наглая бесовская рожа и, ляпнув мухобойкой ползущую по стойке муху, чертяка торжественно провещал:

— Свободная касса.

— Жрать будешь? — повернулся ко мне Семен.

— Я фаст-фуд не ем, — брезгливо поморщила нос.

— Я тоже, — гыкнул Сема. — У меня тут товарообмен. Взаимоудобственный.

— Мы рады вам, вы благодарны нам? — догадалась я.

— Сечешь, — довольно подмигнул мне товарищ Смерть, вытаскивая из-под сиденья связку чеснока.

— Это чего?

— Это дефицитный ингредиент для пампушек, подчеревка и кровяной колбасы, — ухмыльнулся адский недохакер.

Что-то я совсем запуталась. Причем тут пампушки и колбаса?

Сема в этот момент протянул чеснок черту, и тот, воровато озираясь по сторонам, быстро спрятал его под прилавок, а оттуда вытащил какой-то увесистый сверток.

По салону разнесся сногсшибательный запах запеченного мяса, вызвавший у нас с Семеном повышенное слюноотделение.

— Фирменное, от Оксаны Ивановны, — шурша бумажкой, облизался легендарный собиратель жизней. — На, попробуй, — протянул он мне ломоть черного хлеба с куском сочной подчеревины.

— Тут такое готовят? — поинтересовалась я, удивленно покосившись на вывеску заведения.

— Ты что, дура? — запихиваясь бутербродом, покрутил мне у виска Семен. — Это же седьмой круг Ада. Тут обжоры, гурманы и чревоугодники живут. Гамбургер — их вечная кара. Бес, гляди, — указал он чертяке на выползающего на карачках их дверей "Аддональдса" посетителя, — у тебя клиент сейчас сдымит.

— Куда? — ехидно прищурившись, ляпнул по стойке мухобойкой черт. — Свободная касса.

Ретирующийся по полу в сторону выхода мужик, всем своим внешним видом напоминающий большую сосиску, затравлено сглотнул, подскочил вверх, словно его кто вздернул на веревочках, а потом медленно поплелся обратно. Взяв с прилавка жирный гамбургер, он обреченно засунул его себе в рот и, с остекленевшим взглядом принялся жевать.

— Так-то, — подмигнул мне Семен. — А чеснок мне вомперы в обмен на кровяную колбасу поставляют. У них общага в аккурат на границе с Раем находится. Они по утрам зубы томатной пастой красят и херувимам жуткие рожи корчат, а те в них с перепуга связками чеснока бросаются.

— И? — пытаясь понять логическую цепочку, выстроенную Семой, потянула я.

— Чего "и"? — передразнил меня он. — Не растет в Аду чеснок. А без чеснока какие пампушки и буженина?

— Логично, — дожевывая, надо сказать, очень вкусное мясо, кивнула я.

— Вот и приходится выкручиваться, — вздохнул товарищ Смерть. — Клыкастые мне поставляют чеснок, я его отдаю чертям, черти его приносят Оксане Ивановне, а она за это расплачивается мясом, колбасой, салом и подчеревком. Товарообмен. Взаимоудобственый.

— Сложно-то как у вас все, — удивилась я. — А не проще ли организовать поставки чеснока напрямую из мира живых?

— Ты что? — аж затрясся Семен. — Это же с Адкой делиться придется, а у нее глотка безразмерная, сколько ни дай — все мало. Вот ей, — мстительно скрутив кукиш, выдохнул он. — Облезет.

Облизав пальцы, Сема довольно погладил свое пузо, а затем, нажав на педаль газа, резко рванул с места.

Впереди замаячили высокие крыши, судя по всему, какого-то элитного поселка, и Мотя, клаксоня и газуя, помчался вперед, подмигивая всеми лошадиными мордами на своем капоте.

— Ну че, малая, — сверкнул золотой фиксой Семен, затормозив перед воротами огромного черного особняка. — Приехали. Ща будем судьбу твою дальнейшую решать.

— Где это мы? — поерзав "Марфой Васильевной" по сидушке напряглась я.

Нет, двум смертям оно, конечно, не бывать, но как-то мне фраза насчет моей дальнейшей судьбы сильно не понравилась.

— Знамо где, — гордо расправил плечи Семен. — За СКАДом. Оно самое, — восхищенно кивнул он на роскошный особняк за забором. — "Гнездо разврата".

"Гнездо разврата" выглядело до развратности непристойно. В смысле, забор из скелетов, выставивших на показ свои ничем не прикрытые тазобедренные кости, не давал усомниться в том, что развратят вас здесь вас до самого основания. Особенно эротично смотрелись разрисованные под этнос глиняные горшки на их аккуратно обглоданных, ласково улыбающихся черепах.

Сема нажал на кнопочку у себя на приборной панельке, зазвучала мелодия "Люди гибнут за металл", и скелетоны, изображавшие калитку, присели в глубоком реверансе, а затем, взявшись за руки, исполняя танец дохлых лебедей и гремя в такт костями, стали расползаться в стороны, как отъезжающие ролеты.

Мотя, проехав по мощеной дорогущей плиткой дорожке, остановился у блестящих мраморных ступеней особняка, на которых вместо положенных по статусу спящих львов почему-то, похрапывая, дремали розовые откормленные свиньи.

Двери дома резко распахнулись, и на крыльцо, вальяжно озираясь по сторонам, вышел уже знакомый мне крылатый богатырь. Дядька сладко потянулся, расправив охренительные крылья, а опосля, почесав мускулистую голую грудь, радостно запел красивым баритоном:

— Выйду на улицу, гляну на село, черти гуляют и мне весело…

Из-за его необъятной спины высунулась краля, уже без бублика, с распущенными по плечам черными волнистыми волосами, тоже удовлетворенно мурлыча себе поднос:

— Ой, не питай де була я, чому розплетена коса…*

На шее у тетки красовался жизнеутверждающий фиолетово-синий засос, юбка почему-то была повернута змейкой вперед, а пуговички на кофточке через одну отсутствовали.

Дядька лукаво улыбнулся и, завернув в левое крыло разрумянившуюся тетку, жарко прижал ее к своему нехилому торсу.

— Люся, — сладко замурлыкала краля, вырисовывая коготком на груди крылатого богатыря неприличное слово. — Ты не забыл, что ты на мне обещал?

— Чего я только на тебе не обещал… — расплылся в белозубой улыбке мужик.

Краля игриво ткнула Люцика локотком в бок и таки состроила ему глазки.

Эта чумовая парочка как-то странно подмигнула друг другу, а потом уставилась на меня, как голодные хищники на тушку ягненка.

Извращенцы. Точно. Не сожрут, так развратом со мной займутся. Боязно так стало. И как-то мне их Ад сразу разонравился. Как бабка пошептала.

— Ну что, Гея, жить хочешь? — голосом змея-искусителя поинтересовался Люцик.

— Х-хочу, — боязливо попятилась назад я. Фиг его знает, что у этого маньяка чернокрылого на уме.

— Это твое последнее желание? — голос у Люцыка стал приобретать какие-то странные свойства. Теперь казалось, что он звучит в моей голове.

— У, ты ж, мой гад ползучий, — краля ласково потерлась щекой о богатырское плечо, и крылатый резко щелкнул пальцами. Меня шандарахнуло так, что искры из глаз посыпались, а потом мир, стремительно ускользая, стал вращаться у меня перед глазами…