Глава 10

Глава 10. Дом в лесу

У Вяземского всё было устроено так, что даже случайности выглядели как заранее согласованные.

Даже я.

Я пришла в офис раньше обычного — не потому что трудоголик, а потому что у меня с утра включается режим: если ты опоздала, значит, тебя уже где-то обсудили. Если ты пришла заранее — у тебя есть шанс занять место в комнате так, чтобы не быть объектом чужих взглядов.

В холле пахло кофе и деньгами. У этого запаха есть оттенки: в одних местах он сладкий, как “у нас всё хорошо”, в других — терпкий, как “мы умеем делать вид”. У Вяземского пахло именно вторым.

Охрана кивнула мне слишком уверенно.

— Марта, проходите.

Вот это “Марта” прозвучало так, будто меня не просто пропустили, а внесли в список внутренней мебели. И я бы даже порадовалась — мебель обычно не нервничает, — но у мебели нет права встать и уйти, хлопнув дверью.

Я поднялась на этаж, и чем выше ехал лифт, тем сильнее во мне росло ощущение, что сегодня мне снова покажут, насколько легко мир может переехать твою личную зону, если у кого-то есть ресурсы.

Двери распахнулись — и офис встретил меня своим фирменным лицом: стерильным. Тихим. Вежливым. Таким, где люди улыбаются только в той части лица, которая одобрена внутренним регламентом.

И на этом фоне Вяземский выглядел ещё более… неуместным.

Потому что он стоял у лифта в пальто. Уже собранный. Уже на выход. Без папок, без ноутбука, без “пять минут, сейчас подпишем”. С видом мужчины, который не собирается объяснять.

У него всегда было такое выражение лица, будто он — последнее слово в разговоре, даже если молчит.

— Доброе утро, Марта, — сказал он.

Я остановилась.

Прямо вот реально остановилась.

Потому что Вяземский, который говорит “доброе утро”, — это как тигр, который вдруг решил стать веганом. Вроде бы можно порадоваться, но рука сама тянется проверить, не шутка ли это.

— Вы сегодня не в своём стиле, — сказала я.

Он не моргнул.

— Я в своём.

— Тогда… — я наклонила голову. — Это что? Доброе утро по акции?

— Мы уезжаем, — сказал он. Ровно. Тихо. Так, как говорят “сегодня будет дождь”: без эмоций, но без вариантов.

Я медленно моргнула.

— Куда?

— За город.

— Ага, — кивнула я. — Мне нравится, что вы не тратите время на детали. Похищение будет с мешком или без?

— Это не похищение.

— Это вы так успокаиваете меня или себя?

Он посмотрел на меня так, будто вопрос был лишним, но отвечать всё равно придётся, потому что я не уйду.

— Завтра интервью. Сегодня подготовка. Мне нужно, чтобы вы… — он сделал паузу, будто выбирал слово, которое не звучит как приказ, — были рядом.

Вот это “были рядом” в его исполнении звучало так, будто он сказал “будете стоять там, где я скажу”. Но он хотя бы попытался сделать вид, что у меня есть выбор. Деловой, цивилизованный вид.

Я усмехнулась.

— И что, вы решили готовиться за городом? В лесу? Там удобнее репетировать счастье?

— Там меньше лишних глаз, — ответил он. — И меньше лишних ушей.

— А ваши уши лишними не считаются? — уточнила я.

Он сделал вдох, как человек, который не привык к разговорам, где его перебивают.

— Марта.

— Кирилл Александрович, — сладко напомнила я. — Мы всё ещё живём в реальности, где я на “вы” и в порядке вещей называю вас по имени-отчеству. Вы же любите порядок.

Его взгляд стал чуть более холодным. Чуть. На миллиметр. Но это был его фирменный миллиметр — тот самый, от которого в переговорках люди внезапно вспоминают, что хотели молчать.

— Именно поэтому, — сказал он. — Нам надо подготовиться.

— К чему?

— К тому, что завтра мы будем звучать как люди, которые… — он снова сделал паузу, и на секунду я увидела, как ему неудобно произносить человеческие слова, — привыкли друг к другу.

Я подняла бровь выше.

— О. Так вы всё-таки умеете говорить “привыкли”.

Он не улыбнулся, но в голосе появилась сухая нотка раздражения.

— Поехали.

Вот так. Без “пожалуйста”. Без “вам удобно?”. Без “как вы смотрите?”. Он просто развернулся к лифту, нажал кнопку — и всё пространство вокруг послушно подстроилось под его маршрут.

Я пошла следом. Не потому что покорная. Потому что, во-первых, мне правда нужен был этот контракт-бардак выжить. Во-вторых, мне было любопытно: куда он меня вывозить собрался, если обычно его максимум “за город” — это окно с видом на пробки.

В лифте было тесно. Не физически. Морально. Потому что рядом с ним всегда будто становилось меньше воздуха — он занимал пространство не плечами, а волей.

— Вы понимаете, что это выглядит странно? — спросила я.

— Что именно?

— Вы. Пальто. Утро. Вы зовёте меня куда-то. Я ещё не знаю куда. Это не “подготовка”. Это “пойдём, я покажу, что мир принадлежит мне”.

Он повернул голову.

— Мир мне не принадлежит.

— Но вы очень стараетесь, — парировала я.

Двери лифта открылись на парковку. Он даже не спорил. Спорить со мной — значит признавать, что я имею вес. А он не любит дарить людям вес бесплатно.

У машины он открыл мне дверь.

Это было не театрально. Не “смотрите, какой джентльмен”. Просто действие. Сухое. Чёткое. В стиле: так логичнее, так быстрее.

Я села, пристегнулась и посмотрела на него.

— Скажите честно: вы сейчас пытаетесь производить впечатление?

Он завёл двигатель.

— Я экономлю время.

— О, — кивнула я. — Впечатление — побочный эффект.

Он выехал с парковки так, будто дорога заранее подписала обязательство не мешать.

Я сидела и смотрела на его профиль: резкий, спокойный, красивый той опасной красотой, которая не просит одобрения. Он был из тех мужчин, которых не “хочется”, а с которыми хочется спорить — и вот в этом споре ты вдруг ловишь себя на том, что тебе интересно, какого он цвета на ощупь. Глупая мысль. Очень опасная.

Я откашлялась.

— Раз уж у нас подготовка… вы согласились на интервью. Это уже сюрприз.

— Я согласился на условия.

— Конечно, — я усмехнулась. — Вы даже в любви, видимо, не “согласны”, а “выставляете условия”.

Он бросил на меня взгляд. Острый, как лезвие, которое вынимают не для того, чтобы резать, а чтобы напомнить: у меня оно есть.

— Марта, — сказал он тихо. — Давайте договоримся сейчас.

О. “Давайте договоримся” — фраза, которую он произносит перед тем, как всё равно сделать по-своему. Просто сначала предупредит.

— Слушаю.

— Завтра нам нужно выглядеть естественно.

— Это невозможно.

— Возможно, — сказал он. — Если мы привыкнем заранее.

Я чуть повернулась к нему.

— Привыкнем к чему?

— К тому, как мы обращаемся друг к другу.

Я медленно улыбнулась.

— А-а. Вот оно. Вы хотите, чтобы я называла вас Кириллом?

Он не ответил сразу. Пауза была короткой, но в ней чувствовалось, как ему некомфортно терять дистанцию, к которой он привык.

— Да, — сказал он. — В кадре.

Я прищурилась.

— А вне кадра?

— Вне кадра — тоже, — сказал он ровно. — Иначе будет слышно, что мы играем.

Я на секунду замолчала.

Вот это было интересно.

Потому что всё, что он делает, всегда про контроль. Про выгоду. Про безопасность. Но сейчас он просил меня… снизить дистанцию. Это будто он сам себе подложил мину.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда вы тоже.

Он поднял бровь.

— Что я?

— Вы тоже не называете меня “Марта” так, будто это пункт в договоре. И перестаёте говорить со мной голосом, которым вы подписываете приговоры.

— У меня один голос.

— Неправда, — я фыркнула. — У вас есть голос “я сейчас унижу”, есть голос “я сейчас уволю”, есть голос “я сейчас куплю этот мир”, и есть голос… — я сделала паузу, — который вы включаете, когда хотите, чтобы вас слушались без сопротивления.

Он чуть повернул голову.

— И какой из них сейчас?

— Сейчас вы пытаетесь звучать как человек, — сказала я. — Это мило. Непривычно. Я даже слегка насторожилась.

Он выдохнул — почти бесшумно.

— Давайте так, — сказал он. — Пока мы одни, остаёмся на “вы”. В кадре будет слишком резко.

— Согласна, — сказала я. — Но перейдём заранее.

— Когда?

— Когда вы скажете это вслух, — ответила я. — И не как приказ, а как решение вдвоём.

Он помолчал.

Я видела, как ему хочется просто сказать “делаем так”, и всё. Но он держался. Потому что “вдвоём” — это вообще не его формат.

— Хорошо, — наконец сказал он. — В какой момент?

— Например, когда вы перестанете изображать, что вы меня не слышите, — предложила я. — И мы договоримся о легенде.

Он кивнул.

— Легенда простая.

— Нет, — перебила я сразу.

Он посмотрел на меня.

— Простая легенда — это та, в которой вас съедят на первом же вопросе, — сказала я. — Я работаю с людьми. Я знаю, как задают вопросы. И как ловят на деталях. Давайте так: я буду журналистом, а вы — собой. И посмотрим, сколько вы проживёте.

— Марта…

— Вот. Вы уже нервничаете. Значит, я права.

Он молчал, но я видела: ему нравится. Ему неприятно, но нравится. Потому что я не млею, не боюсь, не строю из себя жертву. Я работаю.

И ему, очевидно, нужен человек, который умеет работать, даже когда в машине сидит мужчина, способный одним взглядом выключить свет.

— Хорошо, — сказал он. — Спрашивайте.

Я выпрямилась, будто реально включилась запись.

— Итак. Кирилл… — я чуть подчеркнула имя без отчества. Он заметил. Не поправил. — …как вы познакомились с Мартой?

Он ответил быстро:

— На благотворительном вечере.

— Где? — тут же уточнила я.

Пауза.

— В городе.

— Великолепно, — сказала я. — Прям вижу заголовок: Вяземский познакомился с ней в городе. Следующий вопрос: какой фонд? Какая тема вечера? Кто вас пригласил? Вы один пришли или с партнёром?

Он сжал руль чуть сильнее.

— Я редко хожу на такие мероприятия, — сказал он.

— Отлично. Значит, уже подозрительно. Почему пришли?

Он посмотрел вперёд.

— Потому что нужно было.

— Неправда, — сказала я. — Вы не делаете “нужно было”. Вы делаете “я решил”. Сформулируйте.

Он выдержал паузу, и я услышала, как он выбирает слова.

— Я поддерживаю один проект, — сказал он. — И иногда появляюсь лично.

— Уже лучше. Проект какой? Детский? Медицинский? Животные?

Он взглянул на меня, и в этом взгляде было лёгкое: вы меня добьёте.

— Детский, — сказал он.

— Супер. И там вы увидели меня. Почему вы подошли?

Он не ответил сразу.

И вот тут случилось смешное: Вяземский, который умеет закрывать сделки на миллионы, вдруг завис на вопросе “почему подошли”.

Я улыбнулась.

— Молчание — не вариант. Камера это съест и выплюнет. Давайте. Что вас зацепило?

Он вдохнул.

— Она… — он сделал паузу, — не пыталась понравиться.

Я покосилась на него.

— Красиво. Но слишком умно. Вам нужно человеческое.

— Это человеческое, — сухо сказал он.

— Для вас — возможно. Для людей — нет. Люди любят простое. Например: она рассмешила. Она огрызнулась. Она спасла ребёнка. Она пролила на вас шампанское.

— Она не проливала на меня шампанское.

— Жаль. Очень рабочий ход, — вздохнула я. — Ладно. Что было?

Он сказал тихо:

— Она сказала правду. Вслух.

Я замерла на секунду, но тут же вернула тон.

— Про что?

— Про то, что всем вокруг удобно делать вид, — сказал он, — а ей — неудобно.

Окей. Вот это уже звучало. Это было остро. И, что неприятнее всего, мне хотелось узнать: правда ли он это про меня думает.

Я сделала вид, что мне всё равно.

— Хорошо, — сказала я. — Значит, легенда: я сказала правду. Вы подошли. Мы разговорились. Дальше?

— Я пригласил её поужинать.

Я фыркнула.

— Кирилл Александрович… ой. Кирилл. Простите. Вы сейчас сами в это верите?

— Почему нет?

— Потому что вы не приглашаете. Вы назначаете, — сказала я. — Вам нужен другой глагол. Например: предложил. Это звучит мягче. Более… человечески. Люди любят, когда вы не командуете даже воздухом.

Он посмотрел на меня.

— Вы слишком уверенно рассуждаете о том, что любят люди.

— Потому что я люблю людей, — сказала я. — Иногда. В малых дозах.

Он чуть хмыкнул. Едва. Но я заметила.

— Хорошо, — сказал он. — Предложил.

— Отлично. А я что?

— Вы согласились.

— С чего бы? — я наклонила голову. — Я же не “охотница”, как вы любите думать про всех. Почему я согласилась?

Он не ответил сразу.

— Потому что вам интересно, — сказал он наконец.

Я рассмеялась.

— Нет. “Интересно” — это когда на выставку. А тут у нас Вяземский. “Интересно” не объясняет. Давайте так: я согласилась, потому что вы меня разозлили. И мне захотелось проверить, насколько вы умеете быть нормальным.

Он посмотрел на меня таким взглядом, будто это слишком близко к правде.

— Подходит, — сказал он.

— Вот. Видите? Мы уже живые. Дальше. Где мы “проводим время”? Чем мы занимаемся? У вас же нет хобби, кроме контроля.

Он ответил слишком быстро:

— Поездки.

— Куда?

— Туда, где нет людей.

— Отлично. Идеальный роман: он и его пустота, — сказала я. — Ладно. Что мы едим?

— Я не обсуждаю еду.

— Вы обсуждаете. Сейчас будете, — сказала я. — Потому что будет вопрос: что любит Марта. И если вы скажете “она любит порядок”, я вас уничтожу.

Он снова хмыкнул.

— Хорошо. Что вы любите?

— Я люблю вкусно, — сказала я. — Я люблю красиво. Я люблю, когда меня не считают глупой. И когда мужчина не пытается купить мою реакцию.

Он посмотрел на меня чуть внимательнее.

— Вы это завтра не скажете.

— Почему? Правда же.

— Потому что это будет звучать как укол, — сказал он.

— А разве вы не любите уколы? — уточнила я. — Вы же ими живёте.

Он промолчал.

И вот тут, на очередном стыке дороги, машину качнуло, и его рука снова потянулась ко мне — неуверенно? Нет. Автоматически. Ладонь легла мне на колено и задержалась.

Тепло ладони было таким простым, таким бытовым, что от него становилось ещё опаснее. Потому что простое — не отыграешь, не оправдаешь, не спишешь на легенду.

Я медленно посмотрела на его руку.

Он убрал её, но не резко. Сдержанно. Как будто признавал, что сделал лишнее, но не собирался извиняться.

— Это было про безопасность, — произнёс он.

— Конечно, — сказала я. — У вас всё про безопасность.

Он бросил короткий взгляд.

— У вас всё про сопротивление.

— Потому что иначе вы бы меня уже упаковали в коробку с пометкой “удобно”, — сказала я. — А мне коробки не идут.

Дом встретил нас тишиной. Такой тишиной, которая не давит, а как будто держит за плечи: здесь можно выдохнуть, если ты умеешь.

Я ожидала увидеть “домик на сутки” — стерильный, пахнущий чужой чистотой, как гостиница с красивыми полками. Но это был дом. Настоящий. С ключом, который не выдаётся на ресепшене. С дорожкой, по которой ходили не туристы, а люди, которые знают, куда ставить ноги, даже в темноте.

Вяземский открыл дверь своим ключом.

Вот тогда я и поняла: это не аренда. Это его.

Он вошёл первым, не оглядываясь, и включил свет. Тёплый. Домашний. Без офисного белого света, который делает из людей документы.

Я вошла следом и замедлилась. В груди щёлкнуло что-то вроде осторожности. Не страха — уважения. В чужие тайные места не заходят шумно.

В гостиной стоял камин. Настоящий. Полки с книгами — не декоративные, а живые: некоторые корешки были затёрты, некоторые лежали стопкой, как будто их только что бросили. На крючке — плед. Не новый, не дизайнерский, а такой, который живёт здесь давно и не спрашивает, кто ты и зачем пришла.

— Красиво, — сказала я.

— Удобно, — как обычно отрезал он.

— У вас романтика запрещена законом? — уточнила я.

Он снял пальто и повесил аккуратно.

— У меня романтика не является задачей.

— А я думала, у вас всё является задачей, — сказала я. — Даже улыбка.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Вы устали?

— Я? — я усмехнулась. — Я свежа как человек, который уже неделю живёт в чужом цирке и каждый день делает вид, что это нормально.

Он кивнул, будто это был отчёт.

— Тогда еда.

— О, — сказала я. — Сначала легенда, потом еда. Не перепутайте: иначе вы начнёте рассказывать журналистам, что ваша любимая привычка — ужинать.

— И что в этом плохого?

— То, что это будет звучать как ложь, — сказала я. — Потому что вы, по ощущениям, питаетесь контролем и раздражением.

— Вы опять язвите.

— Я опять спасаю легенду, — парировала я.

Он открыл холодильник. И вот тут я окончательно убедилась, что это дом, а не декорация. В холодильнике была нормальная жизнь: продукты, которые покупают не “на сутки”, а потому что они нужны. Специи. Масло. Овощи. Даже лимоны лежали так, будто кто-то здесь любит чай с лимоном, когда никто не смотрит.

— Вы готовите? — спросила я, потому что мозг не выдержал.

— Иногда, — сказал он и протянул мне нож.

Нож лёг в руку привычно. Я почувствовала странную неловкость: будто мы сейчас будем делать что-то слишком бытовое для нашей легенды. Слишком настоящее. Слишком опасное.

— Ладно, — сказала я. — Но если вы сейчас начнёте командовать морковью, я уйду.

— Я не командую морковью.

— Тогда вы не вы, — сказала я.

Мы начали готовить. И это сразу стало чем-то вроде дуэли, только вместо пистолетов — доска, нож и кастрюля.

Он двигался спокойно, точными движениями, как человек, который привык, что у него всё под контролем — даже лук. Я двигалась быстро, чуть резче, как человек, который привык выживать в хаосе и вытаскивать из него пользу.

— Вы режете слишком быстро, — заметил он.

— А вы режете слишком красиво, — ответила я. — С таким темпом вы ужин будете согласовывать по регламенту.

— Вы всегда шутите, когда напряжены?

— Я всегда шучу, когда рядом вы, — сказала я. — Это защитная реакция.

Он подошёл ближе, чтобы взять соль, и мы столкнулись плечами. Едва. Но этого хватило, чтобы у меня внутри щёлкнуло.

У него был запах дорогого спокойствия. Не парфюма — кожи, ткани, тепла. Запах мужчины, который умеет держать себя.

— Осторожнее, — сказал он тихо.

— Это вы мне? — я подняла бровь. — Или себе?

Он задержал взгляд на моём лице.

— Вам.

— Я аккуратная, — сказала я. — Просто пространство у вас слишком… уверенное.

— Моё пространство, — коротко поправил он.

— Вот. Я же говорю: уверенное.

Я попробовала соус и поморщилась.

— Соль.

Он взял ложку, попробовал, не спрашивая. И снова оказался слишком близко.

— Нормально, — сказал он.

— “Нормально” — это ваш максимум? — уточнила я.

Он повернул голову.

— Это мой максимум, когда я не хочу отвлекаться.

— На что? — спросила я слишком быстро.

Он посмотрел на меня. Внимательно. Без улыбки. Без игры.

— На вас, — сказал он.

Слово упало между нами, как монета в пустую комнату: звук маленький, а эхо огромное.

Я сделала вдох и заставила себя улыбнуться, чтобы не дать ему увидеть, как мне это врезалось.

— Тогда вам придётся привыкать, — сказала я. — Потому что завтра вы будете отвлекаться на меня публично.

— Я умею держать лицо, — ответил он.

— Я тоже, — сказала я. — Но у меня лицо честное. Оно иногда выдаёт мысли.

— Тогда думайте меньше.

— Невозможно, — сказала я. — Это моя работа.

Мы поужинали. И вот это было страннее всего: сидеть напротив Вяземского, есть нормальную еду и ловить себя на том, что он здесь выглядит… не мягче. Нет. Он здесь выглядел живее. И это выбивало из равновесия сильнее, чем его холодность.

После ужина он встал и начал мыть посуду.

Я чуть не поперхнулась.

— Вы… моете посуду?

Он не поднял головы.

— Она грязная.

— А я думала, у вас есть охрана для этого.

— Охрана не моет посуду, — сказал он.

— Скучно у вас, — вздохнула я. — Даже шутки нужно согласовывать.

Он поставил тарелку на сушилку и посмотрел на меня.

— Марта, — сказал он тихо. — Завтра будет сложно.

— Да ладно? — я подняла брови. — Я думала, это будет как поход в магазин.

— Сложно не потому, что будут вопросы, — сказал он. — Сложно потому, что вы будете рядом.

Я улыбнулась.

— Опять “рядом”. Вы любите это слово.

— Потому что оно честное, — сказал он.

И вот тут мне захотелось отступить. Спрятаться за сарказм. За действие. За любую защиту. Потому что “честное” рядом с Вяземским — это как открытый огонь в доме, где всё из дерева.

Я встала и прошла в гостиную. Просто чтобы дать себе пространство.

На полке я заметила фотографию. Домашнюю. Не идеальную. Живую. Там был мальчишка — дерзкий, упрямый, улыбка как вызов. Рядом мужчина и женщина. Женщина держала его за плечо, будто знала: этот вырастет таким, что его надо будет держать не силой, а любовью.

Я наклонилась ближе.

И вдруг поняла, почему в этом доме так тихо. Потому что он не про демонстрацию. Он про память.

За спиной послышались шаги. Не тяжёлые. Не демонстративные. Просто шаги человека, который здесь ходит так, как дома.

— Не трогайте, — сказал он.

Я обернулась.

— Это вы, — сказала я.

Он кивнул.

— Значит, это не “домик”, — тихо сказала я. — Это дом.

Он молчал секунду. Потом сказал:

— Это место, где меня не пытаются купить.

Я удержала улыбку, хотя хотелось сказать что-то колкое, лишь бы не чувствовать этот внезапный укол близости.

— И вы привезли сюда меня, — произнесла я. Не вопросом. Констатацией.

Он подошёл ближе. Остановился на расстоянии, где можно было сделать шаг — и либо уйти, либо…

— Да, — сказал он.

— Почему? — спросила я. И на этот раз это было не про легенду.

Он посмотрел прямо.

— Потому что вы не просите разрешения быть собой.

Я чуть прищурилась.

— Вы это уже говорили. Это ваш любимый комплимент?

— Это не комплимент, — ответил он. — Это причина.

Мы стояли слишком близко. И в голове у меня вспыхнула очень простая, очень опасная мысль: он не обязан был привозить меня сюда. Он мог снять любой дом на сутки и назвать это “подготовкой”. Он мог остаться в своём привычном мире стекла и охраны. Но он привёз меня туда, где у него нет защиты кроме стен.

И это было интимнее любого поцелуя.

— Значит, — сказала я, стараясь удержать голос лёгким, — вы решили, что я не разрушу ваш порядок?

Он наклонился чуть ближе.

— Я решил, что вы разрушите его правильно.

— Это звучит как приглашение к преступлению, — пробормотала я.

— Это звучит как правда, — тихо ответил он.

И вот тут он впервые за весь день сделал движение, которое не было “контролем”: его ладонь легла мне на талию. Не грубо. Не властно. Просто как факт: вы здесь, со мной, и я не хочу, чтобы вы делали вид, что это ничего не значит.

У меня пересохло во рту. Я улыбнулась — упрямо, потому что иначе я сейчас начну выглядеть слишком мягкой.

— Мы всё ещё на “вы”, — напомнила я.

Его взгляд стал тёмнее.

— Да.

— Тогда давайте тренироваться, — сказала я.

Он чуть приподнял бровь.

— Что именно?

— Переход, — сказала я. — Если завтра нам надо звучать естественно… мы должны сделать это осознанно. Сейчас. Иначе будет фальшь.

Он смотрел на меня секунду. Дольше. Будто взвешивал, насколько это безопасно.

— Хорошо, — сказал он. И это прозвучало так, будто он подписал новый контракт, только этот контракт был между нами.

Он сделал вдох — и произнёс:

— Марта… давайте перейдём на ты.

У меня внутри что-то щёлкнуло. Не от слов. От того, что он сказал это именно так: попросил. Сформулировал. Сделал шаг навстречу.

Я улыбнулась мягко, но не слабой улыбкой — своей, хищной, уверенной.

— Хорошо, — сказала я. — Кирилл. На ты.

Он чуть замер, как человек, который услышал своё имя без отчества и понял, что назад уже не отмотать.

— Отлично, — сказала я. — Теперь у нас впереди ночь.

Его взгляд мгновенно стал острым.

— В разных спальнях, — уточнил он.

— Конечно, — я кивнула. — Я же не сказала, что ночь будет удобной.

Он молчал. Но ладонь на моей талии не убрал.

Я посмотрела на него, и впервые за долгое время мне захотелось не укусить словами, а проверить, насколько он правда умеет быть живым.

— Ты понимаешь, что ты привёз меня в своё тайное место, — сказала я тихо. — И теперь мне не получится сделать вид, что это просто работа.

Он наклонился ближе.

— И ты понимаешь, — ответил он так же тихо, — что я не привожу сюда людей просто так.

У меня внутри поднялась волна — тёплая, опасная, такая, от которой хочется либо смеяться, либо молчать.

Я выбрала привычное:

— Тогда не удивляйся, если я ночью буду плохо спать, — сказала я. — У меня аллергия на… слишком личное.

Он наконец убрал ладонь. Медленно.

— Привыкай, — сказал он.

— Не дождёшься, — ответила я.

Но когда он повернулся и пошёл показывать спальни, я вдруг поймала себя на мысли: я уже привыкаю.

И это было страшнее любой статьи.

Потому что впереди первая ночь в доме Вяземского. В его тишине. В его правилах.

И на разных кроватях — да.

Только вот воздух между нами уже давно не на расстоянии.