Глава 9

Глава 9. Мы

Город жил так, будто ничего не было.

Будто в холле не выгружали горы белых роз. Будто на чьём-то телефоне не крутился мой силуэт рядом с Вяземским, а под ним — бодрое «новая». Будто где-то там, в ленте, уже не копились комментарии: кто она, откуда взялась, сколько ему платят за этот пиар.

Лента шуршала пальцем, как наждачкой по нервам: коробки, цветы, толпа, мой подбородок в профиль. У кого-то там уже случилась любовь к моему подбородку, а у меня — к закрытой двери и тишине. Потому что тишина хотя бы не требует улыбаться.

Вяземский вёл машину ровно. Спокойно. Как будто он не человек, а функция «контроль». Мне иногда казалось, что если в мире выключат электричество, у него всё равно будет светить взгляд — чисто на упрямстве. Я покосилась на его руки — лежали на руле идеально, без лишнего напряжения. Даже после всего, что случилось сегодня, он не позволял себе расслабиться. Ни на миллиметр.

Я снова уткнулась в телефон. Лента подкинула очередную фотографию — теперь кто-то снял нас со спины, когда мы выходили из здания. У меня волосы растрепались от ветра, у него — идеальный затылок. Комментарии пестрели: «какая же она страшная», «да нормальная», «интересно, сколько она стоит». Я пролистнула дальше.

Телефон в руке тихо, почти вежливо, вибрнул.

Я опустила глаза — и на секунду забыла, как моргать.

Сообщение было серое. Без имени. Без аватарки. С той самой вежливостью, от которой пахнет проблемами.

Добрый вечер.

Людмила Сергеевна, верно?

Нам нужно поговорить.

Людмила Сергеевна.

На моём номере.

Я почувствовала, как внутри поднимается знакомое «вот только не надо», и аккуратно прижала экран пальцем, будто могла заткнуть реальность. Сердце забилось где-то в горле — противно, часто, слишком громко для закрытой машины.

— Что? — спросил Вяземский.

Не «ты в порядке?». Не «испугалась?». Просто «что».

У него вопросы всегда звучали как начало допроса, даже когда он спрашивал, какая погода.

— Ничего, — сказала я ровно.

Он не поверил. Конечно, не поверил. Вяземский вообще редко во что-то верил на слово. Он проверял. Считывал. Анализировал.

Я поймала его боковой взгляд — холодный, внимательный. Такой взгляд не греет, но прекрасно обнаруживает слабые места. Он уже сканировал меня, вычислял, что именно заставило мои пальцы сжаться на телефоне так, что костяшки побелели.

Поэтому я сделала единственное, что умею, когда мне страшно: стала очень разумной.

Скрин.

И сразу — в рабочий чат. Туда, где я для него «Людмила Сергеевна». Где я взрослая, серьёзная и никогда не закатываю глаза. На бумаге.

Я набрала сухо, ровно, чужим голосом:

Людмила Сергеевна:

Кирилл Александрович, пришло странное сообщение. Скрин. Я не отвечала.

Отправила. Телефон спрятала в сумку так быстро, как будто он мог снова завибрировать и выдать меня по звуку. Или по тому, как дрожат руки.

Вяземский молчал пару секунд. Потом услышала, как его телефон тихо щёлкнул — он прочитал.

И в салоне как будто стало меньше воздуха.

— Уже добрались, — сказал он, себе под нос.

— Кто? — уточнила я, хотя ответ лежал на поверхности.

Он перевёл взгляд на дорогу, а голос сделал ещё спокойнее. Опасно спокойнее. Когда Вяземский говорил таким тоном, обычно следовали увольнения. Или как минимум очень неприятные разговоры.

— Те, кто любит рычаги.

— Рычаги у вас, конечно, прелесть, — я не удержалась. Язвительность всегда спасала меня, когда внутри всё дрожало. — Накладная, коробки, фамилия на стекле. Для человека, который ненавидит хаос, вы устроили ему отличный тур по офису.

Он мельком посмотрел на меня — и я почувствовала, как его раздражение находит цель. Хорошо. Пусть лучше злится на меня, чем думает о том, что я могла бы испугаться по-настоящему.

— Это не офис, — сказал он. — Это цепочка. Документ. Контакт. Человек.

— Людмила Сергеевна — не человек в этой цепочке, — сказала я. — Она имя на бумаге. И, между прочим, очень симпатичное имя, не трогайте.

Он не улыбнулся, но взгляд стал плотнее. В нём появилось что-то, чему я не могла дать названия. То ли одобрение, то ли раздражение. С Вяземским всегда сложно было понять.

— Именно поэтому её не должны трогать.

Вот это было сказано так, будто он не обсуждает. Он фиксирует.

Я бы сказала «милота», но язык не повернулся. Потому что в его голосе не было нежности. Была сталь.

Вяземский уже набирал ответ в чате.

Кирилл Вяземский:

Не отвечайте.

Все подобные сообщения — скриншотом мне.

Незнакомые номера — блокировать.

И никому не рассказывать.

Сумка у меня на коленях тихо завибрировала — его сообщение пришло туда же, где я сейчас «Людмила Сергеевна». Я даже не открыла. Не потому что не могла — могла. Просто я слишком хорошо понимала, как легко сделать одну лишнюю привычку и потом расплачиваться. Привычка проверять телефон сразу, привычка дышать чаще рядом с ним, привычка смотреть в его сторону дольше, чем нужно.

— Ей страшно, — сказала я.

Слова вылетели сами. Без просьбы. Без слабости. Просто констатация. Я не знаю, зачем я это сказала. Может, чтобы он понял, что за этой «Людмилой Сергеевной» стоит живой человек. Моя знакомая. Женщина, которая согласилась помочь, потому что верила в справедливость. Или просто потому что я хорошо попросила.

Вяземский на секунду замолчал.

— Я понял, — сказал он. И в этом было не «жалко», а «закрою».

Мне захотелось его уколоть. От такого тона обычно хочется уколоть, чтобы не расслабиться. Чтобы он не думал, что я буду стоять в сторонке и хлопать глазами, пока он разбирается с его «рычагами».

— Вы всегда всё «закрываете»? — спросила я. — Двери, рынки, людей?

Он посмотрел на меня слишком внимательно.

— Я закрываю угрозы.

— А меня? — спросила я небрежно. Так, будто это ничего не значит. Будто я просто проверяю границы.

Он не ответил сразу. И вот эта пауза была хуже любого ответа. Потому что в ней было слишком много. Слишком много того, что он не говорил, но что висело в воздухе между нами, плотное, как перед грозой.

— Тебя — нет, — сказал он наконец. — Тебя я держу рядом.

— О, спасибо, — фыркнула я. — Я мечтала стать объектом удержания.

— Тебе идёт, — сказал он так спокойно, что я на секунду потеряла готовую колкость.

Я быстро вернула её обратно. Потому что если не вернуть, можно было поверить, что это правда. Что я действительно «иду» ему. И что это не просто слова.

— Вы просто не пробовали держать рядом кого-то, кто не молчит.

— Пробовал, — ответил он. — Они ломались. Ты пока нет.

«Пока».

Слово повисло между нами и пахло вызовом. Он проверял меня. Снова. На прочность, на выдержку, на то, сколько я ещё выдержу, прежде чем тресну.

Я отвернулась к окну, чтобы не дать ему увидеть, как у меня дёрнуло внутри. Город проплывал мимо — витрины, фонари, люди, которые не знают, что сейчас где-то там, в чьём-то телефоне, уже лежит сообщение с моим именем. С тем именем, которое я носила как маску.

— И что вы делаете теперь? — спросила я, меняя тему. — Пишите «Диме»? У вас для каждого бедствия есть свой Дима?

— У меня для каждого бедствия есть решение, — отрезал он.

— Романтично, — сказала я. — Ваши свидания, наверное, выглядят как совещание.

Он резко, но не грубо посмотрел на меня.

— Это совещание и есть. — Он сделал паузу. — Ставки выше.

Я хотела спросить, что это значит. Но не спросила. Потому что боялась услышать ответ. Боялась, что он скажет что-то, от чего внутри станет ещё страшнее.

Вместо этого я снова уткнулась в телефон. Лента подкинула очередную порцию

Голос ровный. Улыбка с привкусом удара.

— Завтра, — говорила она, — я расскажу, кто такая Людмила Сергеевна. И почему она так вовремя появляется рядом с Кириллом Вяземским.

Я показала экран ему — без драм, просто потому что он должен это видеть. Потому что скрывать это уже бессмысленно.

Вяземский глянул и кивнул. Так спокойно, будто ему сообщили о переносе совещания.

— В десять поздно.

— Ого, — я подняла бровь. — Вы решили прийти раньше?

— Я всегда прихожу раньше, — сказал он, и это прозвучало не как шутка.

Он снова открыл чат, где «Людмила Сергеевна», и набрал:

Кирилл Вяземский:

Снимите имя и номер из всех открытых мест.

Флористы. Накладные. Ресепшен.

Кто видел — список. Срочно.

Я тихо засмеялась. Нервно. Почти истерично.

— Мне нравится, как вы заставляете «Людмилу Сергеевну» делать невозможное за минуту.

Он не отвёл взгляд.

— Она справится.

— Конечно справится, — сказала я.

Я знала, что справится. Потому что «Людмила Сергеевна» — это я. И я уже продумывала, как выполнить его поручение, одновременно сидя рядом с ним в машине. Как разослать сообщения, кому надо, как проверить, кто где мог засветиться, как замести следы до того, как кто-то успеет их найти.

Вяземский на секунду задержал взгляд — и в этом взгляде было что-то слишком близкое к одобрению. От него хотелось не улыбаться, а держать дистанцию. Я держала. С трудом.

— Завтра ты будешь рядом со мной, — сказал он.

— Это приказ? — спросила я.

— Это безопасность, — ответил он. — И контроль.

— Ваши любимые слова, — я вздохнула. — И моё нелюбимое.

Он повернул голову чуть сильнее, чем обычно. И в этот момент он был ближе, чем позволяла «просто поездка». Я чувствовала его дыхание, запах его парфюма — сандал, бергамот, что-то тёплое, от чего хотелось закрыть глаза.

— Тогда назови свои, — сказал он тихо.

Я моргнула. Это было… неожиданно. Он спрашивал. Не требовал. Не анализировал. Спрашивал.

— Мои? — я прищурилась, пытаясь вернуть контроль. — Ладно. «Выгодно». «Чётко». И «не делайте из меня дурочку».

Он кивнул.

— Договорились.

И дальше сказал то, от чего у меня внутри снова щёлкнуло — неприятно, ярко, как удар током.

— Мы продолжаем.

— «Мы» — это звучит слишком уверенно, — сказала я, защищаясь язвительностью.

— Потому что я уже выбрал, — ответил он.

Я резко повернулась.

— Осторожнее со словом «выбрал», Кирилл Александрович. Оно у вас звучит как собственность.

Он посмотрел на меня так, будто проверял, что я выдержу.

— Оно у меня звучит как ответственность.

Я открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент сумка снова завибрировала.

Я достала телефон — быстро, незаметно, и увидела новое сообщение с того же неизвестного номера.

Вы думаете, что это просто цветы?

Людмила Сергеевна, вы ошибаетесь.

Завтра вы будете в новостях.

Я почувствовала, как внутри снова холодеет. Но руки не дрогнули. Я уже привыкла, что адреналин — это топливо, на котором я работаю.

Скрин — и сразу в рабочий чат.

Людмила Сергеевна:

Ещё одно. Я не отвечала.

Телефон спрятала обратно. Подняла глаза.

Вяземский уже прочитал. Его лицо не изменилось, но я видела — у него в голове уже пошла работа. Просчитывались варианты, строились схемы, подбирались нужные слова и люди.

— Завтра в новостях будем мы, — сказал он.

— Вы всё-таки любите звучать, — буркнула я.

— Я люблю выигрывать, — ответил он. — И ты тоже.

— Не путайте, — сказала я. — Я люблю не проигрывать.

Он чуть наклонился ближе, и голос стал ниже. Таким голосом обычно говорят что-то, от чего внутри всё переворачивается.

— То же самое.

Я хотела ответить колко. Хотела сказать, что между «выигрывать» и «не проигрывать» огромная разница. Что он играет на победу, а я — на выживание.

Но он вдруг протянул руку и коротко поправил ремень безопасности у меня на плече — будто ремень был не там, где надо. Будто он вообще заметил какую-то мелочь, которая его беспокоила.

Движение было простое. Почти бытовое.

И от этого — гораздо хуже.

Я откинулась назад, будто от меня зависела дистанция между нами.

— Вы всегда так вторгаетесь? — спросила я.

Он посмотрел спокойно.

— Сейчас — да. Потому что ты мне нужна целой.

У меня внутри поднялась злость. И одновременно — то самое, от чего злость становится опасной. То, что я не могла контролировать, как бы ни старалась.

— Значит, официально «мы», — сказала я.

— Официально, — подтвердил он.

— Публично?

— Публично, — сказал он.

Я кивнула.

— Хорошо. Мы играем пару дальше.

Он прищурился.

— Не «играем».

— Не придирайтесь, — сказала я. — Я так держу себя в руках.

Он задержал взгляд на моих губах — коротко, но я успела заметить. И успела разозлиться на то, что заметила. На то, что это вообще имело значение.

— Тогда держи рядом, — сказал он.

Я фыркнула.

— Привыкайте. Я неудобная.

— Я не привыкать собираюсь, — ответил он. — Я фиксирую.

И снова — чат. Сухо, чётко, без лишних эмоций.

Кирилл Вяземский:

Завтра 8:30.

Подготовьте всё по безопасности: накладные, флористы, доступы, контакты.

И Марте — ни слова. До моего сигнала.

Я смотрела в окно и понимала: всё.

Это уже не «разовая акция».

Это уже расписание.

Это уже график, в котором я была вписана мелким, но твёрдым почерком.

Город за окном плыл мимо. Фонари, витрины, люди. Они не знали, что сейчас где-то там, в чьём-то телефоне, уже строится сценарий, который завтра может взорвать всё.

Машина остановилась у моего дома.

— Завтра в восемь двадцать я буду внизу, — сказал он.

— Вы пунктуальный до угрозы, — пробормотала я.

— Это тоже безопасность, — ответил он.

Я вышла, закрыла дверь и сделала пару шагов к подъезду — холодный воздух ударил по лицу, как пощёчина, возвращая в реальность.

Телефон в сумке снова завибрировал.

Я достала его и увидела новое сообщение.

Увидимся завтра, Людмила Сергеевна.

Я остановилась.

Сжала телефон.

И впервые за весь вечер подумала не «как выкрутиться», а другое:

Если он сказал «мы» — пусть докажет.

Потому что сериал начался.

И кто-то уже знает расписание.