Глава 8
Глава 8. Тысяча и одна проблема
Сообщение Вяземского висело на экране как приговор, отпечатанный без подписи.
Кирилл Вяземский:
И да. Закажите тысячу одну розу.
Я смотрела на эти слова и пыталась вспомнить, в какой момент моей жизни я решила, что провоцировать взрослого мужчину с ресурсами — это хорошая идея.
Вчера это звучало смешно. Сегодня это звучало как логистика, бухгалтерия и публичное унижение по собственной инициативе.
Я провела пальцем по экрану, будто могла стереть сообщение.
Не стерлось.
Конечно.
Телефон тут же пикнул обычным сообщением — не из того чата, где у меня теперь живёт корпоративный ад, а от настоящей Людмилы Сергеевны.
Людмила Сергеевна:
Удачи. Держись. И помни: ты никому ничего не должна, кроме себе.
От души. По-человечески. Тепло. В это утро — почти роскошь.
Я быстро ответила:
Марта:
Спасибо. Я держусь. Я вообще крепче бетона.
Людмила Сергеевна:
Вот и умница. Только не становись как он.
Я усмехнулась.
Не стать как он — это отдельная работа. Особенно когда он пишет мне “закажите тысячу одну розу” так, будто это принести воду.
Ладно.
Раз уж я сама придумала этот цирк — я сама и закажу билеты на первый ряд.
— Добрый день! Цветочная студия “Северная Роза”, меня зовут Алина, чем могу помочь?
Голос по телефону был слишком радостный для человека, которому сейчас предстоит услышать цифру.
— Здравствуйте, — сказала я максимально спокойно. — Мне нужно… тысячу одну розу.
На том конце повисла тишина, а потом очень осторожное:
— Простите… вы сейчас серьёзно?
— К сожалению, да, — ответила я и тут же добавила, пока не прозвучать совсем как сумасшедшая: — Это не шутка. Это… мероприятие.
— Поняла, — Алина явно перестроилась в режим “не задавай вопросов, просто работай”. — По цвету какие?
Вот тут я зависла.
Красные — это громко. Это лишние фантазии, чужие комментарии и ощущение, что тебя “купили”.
Белые — это холодно-красиво. Как улыбка человека, который знает, где у вас слабое место, но пока не нажимает.
— Белые, — сказала я. — И чтобы это выглядело дорого, а не… ну.
— Ага. Не как в супермаркете, — кивнула Алина голосом. — Сделаем премиальные коробки, плотную сборку, чтобы сразу было понятно: это не “случайно”.
Спасибо, Алина. Видимо, это мой человек.
— Куда доставка? — продолжала она. — И на кого оформляем?
Вот тут началось самое интересное.
Потому что “на кого” в моей жизни теперь звучало как “кому потом прилетит”.
— Оформление на Людмилу Сергеевну, — сказала я, чувствуя, как внутри всё морщится от абсурда. — Контактный номер будет этот.
— Получатель?
Я посмотрела в окно, как будто там могла лежать подсказка.
Получатель — Марта. То есть я. То есть мне же потом стоять рядом с этим морем цветов и делать лицо, будто я не знала, будто я — девочка с сюрпризом.
Я очень хотела написать “для М.”. Для спокойствия. Для безопасности. Для того, чтобы в кадр не попали лишние буквы.
Но Вяземский явно не из тех, кто любит спокойствие. Он любит эффект.
Я открыла чат и быстро набрала:
Людмила Сергеевна:
Уточнение. В накладной будет имя получателя. Какое писать?
Ответ пришёл мгновенно. Как будто он сидел и ждал, когда я начну страдать.
Кирилл Вяземский:
Марта.
Я закатила глаза так сильно, что чуть не увидела собственный мозг.
Людмила Сергеевна:
Вы уверены?
Кирилл Вяземский:
Да.
И ещё одно, следом, чтобы я не расслаблялась:
Кирилл Вяземский:
И без сокращений.
Конечно. Без сокращений. Чтобы потом можно было разнести по каналам и обсудить, кто такая Марта.
— Марта, — сказала я в трубку. — Полностью.
— Прекрасно, — радостно отозвалась Алина. — Время доставки?
Я снова открыла чат, потому что теперь я, видимо, согласовываю даже цветы с человеком, который не согласовывает чувства.
Людмила Сергеевна:
Во сколько нужен эффект?
Кирилл Вяземский:
18:40. В холле.
Я чуть не поперхнулась воздухом.
В холле.
То есть там, где ходят люди. Где охрана. Где камеры. Где живут слухи.
Он реально хочет устроить это публично.
Ладно. Публично так публично.
— Доставка на 18:40, — сказала я Алине. — Холл бизнес-центра. Нужны коробки, чтобы выглядело… не смешно.
— С коробками будет шикарно, — уверенно ответила она. — И открытка?
Открытка.
Вот это было опасно. Потому что любая фраза, которую ты напишешь, может потом стать подписью к посту.
Я задумалась на секунду и выдала самое нейтральное, что пришло в голову и при этом пахло Вяземским:
— Напишите: “Проверка пройдена”.
— Отлично, — Алина оживилась. — Сухо, стильно, интригует.
Интригует, да.
Особенно меня.
— Оплата, — продолжала она. — Нужна предоплата, сумма…
Я снова открыла чат:
Людмила Сергеевна:
Оплата. Счёт на компанию?
Кирилл Вяземский:
Счёт на компанию. Реквизиты есть. Делайте.
Делайте.
Я закрыла глаза.
Это даже не “пожалуйста”. Это как будто я его правая рука, а не человек, который одновременно Людмила Сергеевна по документам и Марта по факту — и ещё пытается не задохнуться от собственного креатива.
— Счёт на компанию, — сказала я Алине. — Реквизиты вышлю.
— Принято. Мы подготовим. Это будет… очень красиво.
Она положила трубку, а я осталась с ощущением, что только что заказала себе карму в упаковке “премиум”.
День прошёл в каком-то странном тумане.
Я сделала всё, что должна была сделать как ассистентка: письма, согласования, дедлайны. И параллельно — как человек, который сам себе устраивает романтическую ловушку: контролировала флористов, уточняла вход для доставки, спорила с охраной по телефону, потому что “да, это к вам”, “нет, это не розыгрыш” и “да, будет много”.
Вяземский тоже не давал забыть, что это его шоу.
Кирилл Вяземский:
Подтверждение заказа.
Я ответила ровно, как Людмила Сергеевна, и одновременно мысленно пожелала ему хотя бы один раз в жизни понервничать.
Людмила Сергеевна:
Есть. Доставка 18:40.
Кирилл Вяземский:
Пусть она будет в холле в 18:35.
Я на секунду зависла, а потом набрала:
Людмила Сергеевна:
Зачем?
Ответ пришёл без эмоций, как строка из регламента:
Кирилл Вяземский:
Нужен кадр.
Если её не будет — завтра напишут, что она скрывается.
Это будет работать против неё.
Вот и всё. Не “приходи, потому что я хочу”.
Приходи, потому что иначе тебя разорвут чужие подписи.
Людмила Сергеевна:
Она будет. Но она не любит, когда её ставят в позицию глупой.
Кирилл Вяземский:
Пусть попробует выглядеть умной на фоне тысячи одной розы.
Я уставилась на экран и усмехнулась.
Вот он. Вот этот момент, когда ты понимаешь: ему не просто надо закрыть скандал. Ему нравится.
Нравится видеть меня в ситуации, где я не могу держать всё до миллиметра.
И, что хуже всего, мне тоже нравилось отвечать.
Не как ассистентке. Как Марте, которая умеет кусаться словами.
Я набрала и отправила, чуть-чуть перегнув, но достаточно, чтобы это выглядело суховатым юмором “Людмилы Сергеевны”, а не истерикой:
Людмила Сергеевна:
Если она засмеётся — это не потому что вы победили. Это потому что вы сделали глупость.
Ответ прилетел через секунду.
Кирилл Вяземский:
Отлично.
Меня передёрнуло от того, насколько ему идёт слово “отлично”, когда речь о глупости.
В 18:33 я стояла у входа в холл и делала вид, что мне здесь просто удобно ждать такси.
На самом деле я пришла, потому что “кадр”. Потому что “если не выйдешь — завтра тебя нарисуют как им надо”. Потому что иногда лучший способ не стать жертвой чужого сюжета — прийти и взять сцену себе.
Холл жил своей обычной вечерней жизнью: люди, охрана, ресепшен, стекло, свет. И в эту стерильную картину должен был въехать грузовик с белыми розами.
Я приготовилась к двум вещам.
Первое: я буду выглядеть так, будто я ничего не ожидала.
Второе: я не буду благодарить. Ни глазами, ни голосом, ни телом.
Потому что благодарность — это билет в роль, которая мне не подходит.
Первые тележки появились в 18:39.
Сначала охрана поднялась, как по тревоге. Потом ресепшен замолчал. Потом кто-то сказал вполголоса:
— Это куда?..
Алина шла впереди уверенная, как будто каждый день носит по холлам тысячу одну розу и ни разу не задаётся вопросом, зачем люди так живут.
— Доставка, — заявила она. — Для Марты.
Да. Для Марты. Прямо вслух. На весь холл.
Я закрыла глаза на секунду.
Падать в обморок? Нет. Я себе этого не позволю. Я тут не для сцены “ой”, я тут для сцены “ну и что”.
Тележки катились одна за другой. Коробки. Белые розы. Много. Слишком много, чтобы кто-то мог притвориться, что это случайность.
Телефоны вокруг поднялись почти одновременно.
— Это Вяземский? — шепнул кто-то где-то сбоку.
— Это она? — ответили шёпотом.
Я почувствовала, как на меня смотрят. С разных сторон. С разными интонациями.
И в этот момент рядом появился он.
Не герой, не спасатель. Просто Вяземский. В костюме. С лицом человека, которому никто не пишет “извините”.
Он встал рядом так, будто так и было задумано. Ладонь легла мне на талию — уверенно, спокойно, без вопроса.
И это было одновременно раздражающе и очень правильно. Потому что толпа сразу перестала приближаться. Не из уважения. Из инстинкта.
— Это много, — сказала я, глядя на коробки.
Голос вышел ровный. Даже красивый. Я почти собой гордилась.
— Ты просила, — тихо ответил он.
Я повернула голову.
— Я просила, чтобы вы выглядели смешно.
Он чуть наклонился ближе, почти касаясь губами моего уха.
— Ты смеёшься?
Мне пришлось реально сдержать смех. Потому что это был абсурд: мужчина с лицом Вяземского стоит рядом со мной на фоне тысячи одной розы и разговаривает так, будто мы обсуждаем KPI.
Я всё-таки усмехнулась. Коротко. Контролируемо.
— Я держусь, — сказала я. — Не радуйтесь.
Он сжал талию чуть сильнее. Не больно. Так, чтобы я ощутила: он здесь.
— Поздно.
Я посмотрела на розы, потом на него.
— Вы понимаете, что это теперь будет жить отдельно от вас? — спросила я. — Видео, мемы, подписи. Мужчина, который заказал тысячу одну розу.
— Пусть живёт, — ответил он. — Мне нравится, как ты на это смотришь.
— Я смотрю как на диагноз, — сказала я.
— Тогда лечись, — спокойно ответил он. — Улыбкой.
— Я лучше лечусь работой, — отрезала я. — Это быстрее.
Его взгляд скользнул по моим губам на короткий миг. Тот самый, который невозможно доказать, но невозможно не заметить.
— Ты умеешь спорить так, что хочется продолжать, — сказал он тихо.
— Вы просто не привыкли, что вам отвечают, — сказала я.
И в этот момент одна из коробок повернулась так, что на боковой наклейке стало видно строку “контактное лицо”.
И где-то рядом щёлкнул телефон с камерой.
Я заметила. Он — тоже.
Вяземский повернул голову к охраннику и сказал очень тихо, но так, что человек моментально вытянулся:
— Телефоны уберите.
Охрана двинулась — быстро, вежливо, без лишнего шума. Люди сделали вид, что вообще-то они просто проверяют время.
Я поймала его взгляд.
— Вы нервничаете? — спросила я так же тихо.
— Я контролирую, — ответил он.
— У вас всё называется контролем, — сказала я. — Даже когда вам не нравится, что кто-то полез не туда.
Он посмотрел на мою щёку — коротко, едва заметно.
— Ты в порядке?
Вот оно.
Не “как выглядит”. Не “как кадр”. Не “как репутация”.
Ты.
Я позволила себе ровно одну секунду тишины, а потом подняла бровь:
— Я стою рядом с вами на фоне тысячи одной розы. Конечно я в порядке.
Он не улыбнулся. Но его взгляд стал чуть теплее. На миллиметр. И этот миллиметр раздражал меня сильнее любых цветов.
— Поехали, — сказал он.
— Куда? — спросила я.
— Туда, где это не снимут, — ответил он.
И прозвучало это не как приказ. Как попытка закрыть меня от чужих камер.
Мне захотелось сказать что-то язвительное.
Я сказала:
— Поздно. Уже сняли.
Утечка случилась через сорок минут.
Я сидела в машине, листала ленту на автомате и делала вид, что меня не трясёт от адреналина.
Первые посты были обычные: видео роз, подписи “новая”, “фаворитка”, “разорился”.
Потом пошли “инсайды”.
Скрин коробки с наклейкой. Размыто, но читаемо ровно настолько, чтобы мозг успел всё собрать.
Контактное лицо: Людмила…
У меня внутри похолодело.
Вяземский рядом тоже смотрел в телефон. Лицо не менялось, но по тому, как он держал экран, я понимала: он уже злится. Не красиво злится — тихо, опасно.
— Это не случайно, — сказала я.
— Конечно, — ответил он.
— Вашей бывшей скучно, — добавила я.
Он повернул голову ко мне.
— Ты боишься?
— Я не боюсь, — сказала я быстро. — Я злюсь.
Он смотрел на меня секунду дольше, чем нужно.
— Хорошо, — сказал он тихо. — Злость тебе идёт.
И это прозвучало так, будто он говорит не про эмоцию.
Телефон вибрнул снова.
Сторис бывшей.
Я не видела её вживую, но от голоса даже через экран захотелось помыть руки.
— Ну надо же, — говорила она на видео, смеясь слишком красиво. — Тысяча одна роза. Узнаю стиль. Когда Кирилл хочет, чтобы все забыли, что он не святой, он просто заваливает проблемное место цветами.
Кадр сменился. Фото из холла. Мы. Коробки. Его ладонь на моей талии.
— Только вот теперь мне интересно… — продолжала она, голос стал сладким и липким. — Кто такая Людмила Сергеевна? И почему именно она всё оформляет?
Я замерла.
Потому что это была не истерика. Это была охота.
Вяземский рядом сказал коротко:
— Смотри на меня.
Я подняла глаза.
Он смотрел так, будто сейчас отменит мир.
— Я разберусь, — сказал он тихо. — Но ты сейчас без геройства. Поняла?
— Вы так говорите, будто у меня в расписании стоит “геройство в девятнадцать ноль-ноль”, — выдохнула я.
— Ты понимаешь, что она будет искать Людмилу Сергеевну? — жёстко спросил он.
— Понимаю, — сказала я.
В этот момент пришло новое сообщение. Не сторис и не телеграмка.
Обычное, серое, без имени. С неизвестного номера.
Добрый вечер.
Людмила Сергеевна, верно?
Нам нужно поговорить.
У меня внутри стало пусто.
Я подняла взгляд на Вяземского, а он уже печатал в чате.
В том самом. Где он думает, что пишет Людмиле Сергеевне.
Экран вибрнул.
Кирилл Вяземский:
Людмила Сергеевна. Внимание.
Кирилл Вяземский:
Сейчас включаем безопасность.
Свяжитесь со студией. Пусть уберут ваше имя из копий накладных и удалят историю заказа у менеджера.
Кирилл Вяземский:
Мне нужен список, кто мог видеть документы в холле.
И отключите входящие с незнакомых номеров. Сейчас.
Пауза — и последняя строка, от которой у меня внутри всё встало в стойку.
Кирилл Вяземский:
Марту не предупреждайте.
Дальше я сам.
Я смотрела на его сообщение и на неизвестный номер с фразой “нам нужно поговорить”.
И поняла две вещи.
Первая: бывшая уже рядом.
Вторая: Вяземский только что сделал из нашей “одноразовой акции” сериал — без лишних слов, просто включив режим, в котором у истории появляются правила, охрана и зачистка следов.