Глава 7

Глава 7. Официальная версия

Первое, что я сделала утром — открыла не глаза, а чат.

Потому что глаза можно закрыть обратно. А вот то, что ты написала Вяземскому ночью от лица взрослой, серьёзной Людмилы Сергеевны — уже нет. Это как татуировка: сначала смешно, потом думаешь, как жить дальше. Или как тот самый пост в соцсетях, который ты выкладываешь в три часа ночи, а утром удаляешь, но скриншоты уже разлетелись по всем знакомым.

Я пролистала вверх и уткнулась в своё же творчество.

Кусается. Деньгами не впечатляйте. Руками не командуйте.

Дальше было ещё лучше:

Женщина — не проект, её нельзя оптимизировать.

Если начнёт молчать — не давите. Молчание у неё не пустота, а перезагрузка.

И главное: не пытайтесь быть идеальным. Идеальные мужчины вызывают у неё аллергию. Просто будьте рядом. И не дышите в затылок.

Я уткнулась лбом в подушку и простонала:

— Марта, ты когда-нибудь остановишься до того, как станет интересно всем вокруг? Ты зачем ему про аллергию написала? Он теперь будет думать, что у меня на него сыпь.

Подушка, конечно, не ответила. Но щека напомнила о себе — нежно, по-хозяйски, как бы говоря: «Привет, ты теперь официально в новостной ленте. И в мемах. И, кажется, в чьих-то снах».

Я осторожно потрогала место удара. Вроде опухоль спала, осталась только лёгкая краснота, которую можно замаскировать тональником. Или выдать за румянец. Или за след от страстного поцелуя — но это уже слишком даже для моей фантазии.

Телефон пикнул обычным сообщением — не тем чатом, где живёт мой персональный ад.

Людмила Сергеевна:

Доброе утро. Удачи тебе сегодня. Дыши. И не смей выглядеть так, будто просишь. Ты просто заходишь и берёшь своё.

Я улыбнулась. Людмила Сергеевна — настоящая, не легенда, а подруга мамы, женщина с железобетонными нервами и золотым сердцем — всегда умела сказать то, что нужно. Без соплей, без лишних слов, просто по-человечески.

— Спасибо, Люда, — сказала я вслух, хотя отвечала пальцами. — Обожаю, когда мне напоминают, что я не обязана быть милой.

Она тут же прислала ещё одно:

Людмила Сергеевна:

И да. Если он начнёт давить — улыбайся. Мужчины такого типа теряются, когда их не боятся. Я своего мужа так двадцать лет держу. Правда, он уже ничего не боится, но привычка осталась.

Я фыркнула. Вот это было очень по-людски. И очень в тему.

Я встала, подошла к зеркалу и несколько секунд смотрела на себя молча, собирая голову обратно на место. Сегодня меня будут смотреть. Много. Разными глазами. И я не собиралась быть удобной картинкой, которую можно повесить на стену и забыть.

Я выбрала платье — строгое, но такое, которое не извиняется за мою фигуру. Чёрное, с закрытыми плечами, но с намёком на то, что под ним есть что-то интересное. Волосы — аккуратно, но не прилизано, чтобы не выглядеть как выпускница школы хороших манер. Макияж — ровно настолько, чтобы никто не решил, что я «сегодня не в ресурсе». Каблуки — да. Не потому что надо. Потому что мне так проще держать внутреннюю линию. Когда ты на каблуках, ты не сутулишься и не прячешься. Ты выше. Буквально и морально.

Я покрутилась перед зеркалом, осталась довольна и подмигнула своему отражению:

— Ну, Вяземский, держись. Сегодня я буду твоим самым красивым кошмаром.

Водитель уже ждал у подъезда. Когда я вышла, в животе было лёгкое, злое возбуждение — как перед экзаменом, где ты знаешь ответы, но тебе всё равно хотят устроить сюрприз. Только вместо билетов — толпа журналистов, а вместо преподавателя — мужчина, от которого у меня внутри всё переворачивается.

Водитель открыл дверь.

Вяземский был внутри.

Сидел на заднем сиденье, как будто в этой машине мир обязан быть тихим и аккуратным. Идеальный профиль, идеальная осанка, идеально выбритый подбородок. Взгляд поднял — и я почувствовала, как его раздражает то, что я сегодня не «просто женщина». Я сегодня слишком собранная. Слишком красивая. Слишком… опасная для его спокойствия.

— Садитесь, — сказал он.

Я села, закрыла дверь и пристегнулась. На секунду задержала пальцы на ремне — просто чтобы не показать, что сердце делает лишние движения. Потому что когда он так смотрит, даже ремень безопасности кажется компрометирующей деталью.

— Вы так произносите «садитесь», будто делаете мне одолжение, — сказала я, глядя прямо перед собой.

Вяземский молча посмотрел на меня, медленно, внимательнее, чем прилично. Глаза скользнули по платью, по губам, остановились на щеке и вернулись к моим. Я чувствовала этот взгляд кожей — он был как лёгкое прикосновение, от которого хочется то ли отодвинуться, то ли наоборот, придвинуться ближе.

— Вы подготовились, — произнёс он.

— Вы вчера устроили мне демонстрацию вашего офисного гостеприимства, — ответила я спокойно. — Сегодня я решила хотя бы выглядеть так, будто это было запланировано. А не как будто меня сюда привезли в багажнике.

У него чуть дёрнулась челюсть. Он терпел меня. С трудом. Видно было, как он пытается вернуть разговор в свою коробочку, где всё разложено по полочкам и подписано.

— Сегодня вы просто стоите рядом, — сказал он. — Без лишнего.

— Обожаю, когда меня назначают мебелью, — отозвалась я. — В какой отдел вы меня оформите? В интерьерный? Или в отдел декоративных растений? Я могу стоять в углу и выделять кислород.

— Марта, — произнёс он тише.

И вот это «Марта» прозвучало так, будто он пробует, насколько мне идёт моё имя. Будто он впервые произносит его вслух и проверяет, не обожжётся ли.

Я подняла бровь.

— Я здесь, — сообщила я. — Живая. Пока. И, между прочим, очень дорого одетая. Так что если меня будут снимать, убедитесь, что свет падает с правильной стороны.

Машина тронулась. Он пару секунд молчал, потом его взгляд снова вернулся к моей щеке.

— Болит? — спросил он.

Слишком буднично. И слишком жёстко для «сочувствую». Как будто он спрашивал про состояние корпоративного сервера.

— Неприятно, — ответила я. — Но я не рассыпаюсь. Хотя, если честно, вчера вечером я немного рассыпалась. Но потом собрала себя обратно. Знаете, как пазл, только без картинки-подсказки.

Он наклонился ближе и коротко коснулся моей щеки пальцами.

Тепло. Чётко. И так интимно, что у меня внутри всё напряглось само по себе, без разрешения. Я даже дышать перестала на секунду — просто чтобы не спугнуть этот момент.

Я не отодвинулась. Я не собиралась быть той, кто отступает первым. Если он хочет играть в эти игры — пожалуйста. Я тоже умею.

— Это вы сейчас сочувствуете? — спросила я тихо, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Или проверяете, можно ли меня выставлять на публику без дефектов? Потому что, если что, у меня есть тональный крем. И диплом психолога. Я могу замаскировать что угодно.

Он убрал руку не сразу. Секунду подержал — и только потом отстранился, будто сам поймал себя на лишнем движении.

— Я проверяю, что больше никто так не сделает, — сказал он.

— Это звучит почти романтично, — лениво заметила я. — Только у вас всё равно получается как приказ. «Я проверяю». Как будто я объект проверки.

Его взгляд стал тяжелее.

— Не провоцируйте.

— Я не провоцирую, — сказала я. — Я просто не умею быть тихой рядом с человеком, который делает вид, что у него в жизни нет хаоса. Вчера я видела ваш хаос. Он очень… человеческий. И, знаете, вам идёт. Немножко. Самую малость.

Он резко выдохнул.

— Вчера был исключительный случай.

— Конечно, — кивнула я. — У вас всё исключительное. Даже пощёчины. Даже то, как вы потом на меня смотрели. Вы на меня смотрели так, будто я — единственный нормальный человек в этом сумасшедшем доме. Или будто я — причина этого сумасшествия. Я до сих пор не поняла.

Он повернулся ко мне чуть сильнее. Теперь между нами было ещё меньше расстояния, и я чувствовала его запах — сандал, бергамот, что-то очень мужское и очень опасное.

— Сегодня будет иначе.

— Это вы себе говорите или мне? — уточнила я.

Пауза. Тягучая. В машине стало тесно от его взгляда и от того, что я никуда не прячусь. Я смотрела прямо на него и думала: «Господи, какой же ты красивый, когда злишься. И когда не злишься. И вообще всегда. Это просто нечестно».

— Вам надо будет держаться рядом, — сказал он наконец. — Не отходить. Не спорить. Не отвечать, если не спрашивают.

— А если спрашивают? — я наклонила голову. — Можно отвечать честно или нужно красиво врать? Потому что врать я умею, но честно у меня получается убедительнее.

Он посмотрел на меня так, будто я только что предложила ему развести костёр в переговорке.

— Коротко, — сказал он.

— Поняла, — кивнула я. — Значит, если меня начнут допрашивать, я просто скажу «нет» и улыбнусь. У меня это хорошо получается. Я даже тренировалась перед зеркалом. «Нет». «Нет». «Нет». Видите, как разнообразно?

— Не улыбайтесь лишнего.

— Вы сегодня вообще хотите, чтобы я жила? — спросила я невинно. — Или мы делаем из меня статую? Я могу стоять молча, но тогда у меня затекут ноги, и я упаду прямо в кадр. Представляете заголовки: «Девушка Вяземского рухнула замертво от скуки»?

Он снова сделал то движение, которое мне уже начинало нравиться и бесить одновременно: чуть ближе, чуть ниже голос.

— Делайте, как скажу.

Я улыбнулась — не широко, но достаточно, чтобы он заметил.

— Вот теперь понятно, почему у вас всё так хорошо работает, — сказала я. — Люди просто боятся вас ослушаться.

— А вы? — спросил он.

— А я… — я посмотрела на него спокойно, — я проверяю, что будет, если не бояться. Спойлер: пока ничего страшного. Вы всё ещё здесь. Я всё ещё здесь. Мы всё ещё едем в одной машине. Значит, эксперимент удался.

Его глаза потемнели. Совсем чуть-чуть. Но я это увидела. И от этого стало жарко под кожей. И страшно. И весело. И хотелось ещё.

Мы подъехали к бизнес-центру.

И там уже ждали.

Камеры, микрофоны, телефоны — вся эта жадная толпа, которая живёт чужими ошибками и чужими скандалами. Стоило машине остановиться, как пространство вокруг стало узким. Я увидела десятки глаз, направленных на нас, и на секунду мне захотелось закрыться руками.

Но вместо этого я выпрямила спину.

Вяземский вышел первым и протянул мне руку.

Не как джентльмен. Как человек, который принимает решение. Как человек, который говорит: «Ты со мной. Идём».

Я вложила пальцы в его ладонь — и он сжал сильнее, чем требовала «официальная версия». Ладонь на моей талии легла сразу, будто это естественно. Будто так и должно быть.

И вот тут я поняла: он не только для камер. Он делает отметку. Он говорит всем этим людям: «Она моя. Не трогайте».

Камеры защёлкали. Вспышки били по глазам, но я не моргала. Я смотрела прямо перед собой и улыбалась той самой улыбкой, которую репетировала перед зеркалом: «Я здесь, я красивая, идите лесом».

— Кирилл Александрович! Это ваша новая девушка?

— Правда, что вчерашний скандал — постановка?

— Вы помирились с бывшей невестой?

— Как зовут вашу спутницу?

Вопросы сыпались со всех сторон. Кто-то кричал громче, кто-то лез с микрофоном прямо в лицо.

Один особенно настойчивый журналист ткнул мне микрофон почти в нос. Нагло. Так, будто моя граница — общественный транспорт.

Я мягко отвела микрофон рукой. Улыбнулась на полтона — спокойной, дорогой улыбкой человека, который не объясняется. Который не обязан.

— Вопросы к нему, — сказала я. — Он у нас отвечает за порядок. А я отвечаю только за то, чтобы вовремя улыбаться.

Где-то в толпе хмыкнули. Камеры поймали. Люди любят такие фразы: они потом живут отдельной жизнью, становятся мемами, цитатами, заголовками.

Вяземский не повернул головы, но его ладонь на моей талии стала тяжелее. Чуть крепче. Чуть ближе.

— Я же просил без лишнего, — сказал он тихо, только для меня.

— Это не лишнее, — так же тихо ответила я. — Это санитарная обработка. Я просто продезинфицировала пространство.

Он взглянул на меня боком — злой и странно довольный одновременно. Так смотрят на человека, который одновременно бесит и восхищает.

Мы прошли внутрь.

Двери закрылись, шум остался снаружи, но ощущение камер не ушло. Оно сидело на коже, как чужие пальцы. Как будто меня всё ещё снимали, оценивали, раскладывали по полочкам.

В коридоре, где никого не было, Вяземский остановился и повернулся ко мне.

— Вы понимаете, что вы сделали? — спросил он.

— Да, — сказала я спокойно. — Я не дала меня трогать. И не дала вам выглядеть слабым. Потому что если бы я промолчала, они бы решили, что вы меня держите на поводке. А так — я сама по себе, но рядом с вами. Это сильнее.

— Я не выгляжу слабым.

— Вы вообще не выглядите, — отозвалась я. — Вы существуете. Как бетон. Как гранит. Как стена, о которую разбиваются волны. Но даже у стен есть трещины. Я сегодня буду вашей трещиной. В хорошем смысле.

Он сделал шаг ближе. И мне стало тесно. Не от стен. От него.

— Вы сейчас меня испытываете? — спросил он тихо.

Я подняла бровь.

— Я? — я чуть наклонилась вперёд, не уступая расстояние. — Кирилл Александрович, я просто рядом стою. Это вы всё время подходите так, будто хотите сказать что-то неприличное. Или сделать. Я пока не поняла.

Пауза стала такой, что в ней можно было услышать, как я держу себя. Как бьётся моё сердце. Как он дышит.

Он смотрел на мои губы ровно секунду. И от этого у меня внутри что-то резко, неприятно-приятно дёрнулось.

— Идите, — сказал он наконец. — Ждите. Я закончу встречу.

Я кивнула и ушла, не ускоряя шаг. Потому что ускоряются те, кто боится. А я не собиралась отдавать ему это удовольствие. Хотя внутри всё кричало: «Обернись! Посмотри, смотрит ли он тебе вслед!»

Я не обернулась.

Но очень хотелось.

В зоне ожидания было тихо, пахло кофе и дорогой мебелью. Мягкие кресла, журнальные столики, цветы в вазах — всё слишком идеальное, чтобы быть настоящим.

Я села, достала телефон и открыла чат.

Тот самый.

И, чёрт возьми, мне снова захотелось хулиганить.

Я быстро набрала пару коротких сообщений, максимально нейтрально, чтобы это не выглядело как издёвка, а скорее как взрослое подмигивание.

Людмила Сергеевна:

Удачи. Она не любит показуху, но любит смелость. Просто будьте собой. Только собой чуть более громким.

Я на секунду замерла и добавила то, что вчера мне казалось гениальным, а сегодня — просто необходимым.

Людмила Сергеевна:

Если хотите её рассмешить, сделайте глупость. Тысяча одна роза. Она посмеётся. Но запомнит.

Отправила — и почувствовала почти детское удовлетворение. Пусть попробует не сделать. Пусть попробует не доказать. Пусть теперь мучается вопросом: «А что, если она права?».

Я представила его лицо, когда он читает это сообщение. Сначала хмурится, потом задумывается, потом... что? Улыбается? Нет, Вяземский не улыбается. Но, может, хотя бы перестаёт хмуриться.

Ответ пришёл не сразу. Я уже успела сделать глоток воды, полистать ленту, мысленно проклясть себя за то, что так долго смотрю в экран, когда телефон вибрнул.

Кирилл Вяземский:

Спасибо.

Одно слово. Короткое. Официальное. Но я знала, чего ему стоило его написать.

Пауза — и следом, коротко, так, как он умеет ставить точки.

Кирилл Вяземский:

Дальше я сам. Не предупреждайте её.

Я хмыкнула. Конечно, сам. Он всегда сам.

И третье сообщение — как контрольный выстрел по моему спокойствию.

Кирилл Вяземский:

И да. Закажите тысячу одну розу.

Я уставилась на экран.

Потом медленно выдохнула.

Потом засмеялась — тихо, но так, что сидевшая рядом девушка-администратор покосилась на меня с подозрением.

— Всё в порядке, — сказала я ей, всё ещё улыбаясь. — Просто мой начальник — гений. Иногда это смешно.

Она кивнула и отвела взгляд.

А я смотрела на экран и думала: «Ну всё. Теперь осталось только понять, кто из нас первый сорвётся — я со своим смехом или он со своим контролем. И что будет, когда мы оба сорвёмся одновременно».

Розы. Тысяча одна. Он реально заказал тысячу одну розу.

Я представила, как курьер заносит их в офис, как Вяземский стоит с каменным лицом, а вокруг все падают в обморок от такого количества цветов. Представила, как он сам пытается их вручить — с этим своим выражением лица, будто подписывает смертный приговор.

И мне стало тепло.

И страшно.

И очень, очень весело.

— Ну, Людмила Сергеевна, — прошептала я своему телефону. — Доигрались мы с тобой. Теперь только вперёд.

Я убрала телефон в сумку и приготовилась ждать. Сколько нужно. Потому что сегодня был только первый акт.