Часть 4. Глава 7

Двадцатого ноября неожиданно скончался мой отец. Обезумевшая от горя, я ехала домой, так до конца и не сумев поверить в реальность случившегося. «Папа, папа!» – рвался наружу крик. Душа металась и не находила места. Сердце скорбело и не желало верить.

Надломленные мамины плечи, судорожные рыдания. И отец. В гробу. Спокойный, холодный и какой-то чужой. Его больное сердце не выдержало. Я сидела рядом и корила себя за бездушие, чёрствость и недальновидность: помогая другим, я совсем не думала о близких. Я ведь могла помочь ему, поддержать, вылечить от недуга, наверное. Но у меня даже мысли такой не возникало. А теперь ничего не исправить. Он мёртв.

Я беззвучно проплакала всю ночь, кусая до крови губы.

Похороны прошли в большой скорби. Людей пришло много. Папу хорошо знали и любили. Со мной рядом двумя часовыми постоянно находились Майкл и Лика. На кладбище прибыла бабуля Вера. Я едва узнала её: худая, как палка, высохшая, с поджатыми губами. Она всё время бормотала молитвы и была спокойна, как мумия.

Гром разразился уже после поминок, когда почти все разошлись. Неожиданно бабуля выпрямилась, её тусклые глаза вспыхнули фанатичным огнём. Тыча в меня высохшим пальцем, он злобно выкрикивала:

– Вот оно, проклятие рода! Грехи наши тяжкие! Всем нам ещё придётся платить у ворот Господа нашего! Разве вы не видите? За нею – тень Диавола! Неслышимая, невидимая, неосязаемая! Но я её вижу, вижу! – шипела она, разбрызгивая слюну. – Не будет нам никому покаяния, пока не искупится грех! Семя Диавола сидит внутри вавилонской распутницы. Семя, способное убить всё вокруг, засеять землю скверной, адовым пламенем и зубовным скрежетом! Клеймить, четвертовать, вырвать с корнем!

Старуха визжала и задыхалась, глаза её стали мутными. Раскорячив пальцы, она кинулась ко мне, пытаясь вцепиться в шею. Майкл вовремя успел перехватить бабулю и усадить силою на стул. Но и после этого она продолжала бесноваться, плеваться и подвывать.

Мама, кинув на меня виноватый взгляд, быстро выпроводила старуху. Исчезла на время, видимо, сопровождая её домой. А я сидела и ничего не могла сделать. Словно воздух из меня высосали.

Мама, вернувшись, тихо погладила меня по плечу:

– Она теперь всегда такая, Мариночка. У неё бывают подобные припадки. Мы не рассказывали тебе. Она и мне нечто подобное говорила.

Мама продолжала оправдываться, что-то рассказывала, но я не слышала её. Похолодевшая и безучастная, пыталась не зажать уши руками, где до сих пор стоял визгливый голос: «За нею невидимая, неслышимая, неосязаемая тень Диавола!».

Не знаю уж почему, но эти слова показались мне тогда пророческими.

Ник. Домовой – невидимая, неслышимая, неосязаемая тень. Неужели эта сумасшедшая видит то, что не дано другим? А может, она права? За год, прожитый с домовым, через меня прошло столько смертей. Джо, Антоний Евграфович, Дмитрий. Трое убийц и сожженный дом. Папа. Всюду только смерть и смерть!

Гримаса боли исказила лицо. Не знаю, сколько я просидела так, терзаясь сомнениями и нестерпимыми муками.

Я любила Ника. Любила непонятное существо. Эта любовь переполняла меня и теперь приносила боль – отчаянную и горькую.

* * *

У мамы я прожила три недели. Не хотела возвращаться. Не хотела! По ночам, крутясь, как змея на углях, сминая простыни, я слышала голос домового. Он звал меня. Тосковал, умолял, просил вернуться. Я знала: он чувствует мою боль. Я зарывалась с головой в подушку, чтобы не слышать его. И голос приходил всё реже. И почему-то от этого становилось ещё больнее.

Неожиданно для самой себя я собрала вещи и уехала. Не потому что хотела вернуться, а потому что хотела разобраться. В себе, в нём, в том мире, где приходилось жить. Нельзя же жить, как страус, спрятав голову в песок.

Домой я приехала уставшая, надломленная, с потухшим взором.

– Ник, – позвала я с порога, но только тишина была мне ответом.

– Ник! – закричала, чувствуя, как паника начинает накрывать меня. – Ник, Ник, Ник!

– Я здесь. Я рядом, Мария, – отозвался глухой, но бесконечно родной голос.

Я облегченно расплакалась и кинулась в его объятия.

– Почему ты молчал, почему?

– Мне показалось, ты не хочешь меня слышать. Бесконечно долгими ночами я звал тебя, но ты не откликалась. Тогда я решил, что потерял тебя навсегда. Мне нет без тебя жизни, Мария.

Каждое слово камнем падало на израненное сердце.

– Я люблю тебя, Ник, – прошептала я, всхлипывая.

Его пальцы почти невесомо гладили моё лицо, словно запоминая все впадинки и выпуклости.

Я глотала слёзы и цеплялась слабеющими руками за плечи домового. Моё сердце разрывалось от любви к нему.

Он что-то шептал. Успокаивал. Горячие губы касались солёных дорожек. Он мой. Только с ним я живая и настоящая. Он мой, и я не хотела его терять.

* * *

Ночью я проснулась от завывания ветра. За окном стонали и гнулись голые деревья. Я лежала в пустой постели. Одна. Сердце подскочило в горле и упало куда-то глубоко-глубоко. В пропасть, в бесконечную бездну, где нет света.

Вдруг всё показалось мне ненужным и плоским. Зачем жить? Что есть моё существование? Чреда событий, которые не дано предугадать?

Что есть моя любовь, если кроме меня она не видна никому? Как можно прожить жизнь с призраком, даже если знаешь, что он – центр твоего существа? Что он – это ты, сплетённые навсегда сосуды: не распутать и не рассоединить. Кому сказать об этом, с кем поделиться? А может, и нет ничего на самом деле? Может, это плод моей воспалённой фантазии, виртуальный бред? Или происки дьявола, как орала ненормальная старуха?

Я бесшумно выскользнула из постели и подошла к окну. Темно. Ветер выл, бился хрипел натужно, как бард с сорванной глоткой. Небо – сплошь тучи, их видно даже в темноте. Далёкая вспышка блеснула и погасла. Пророкотал в отдалении гром.

Решение пришло неожиданно. Вскочило в голову, как бильярдный шар в лузу – не жить. Затмение, которое никогда не понять и не объяснить. Порыв, когда не думаешь, а слепо идёшь за эмоциями.

Я зашла в кухню и, чтобы не передумать, до отказа включила газовые конфорки. Затем, скрючившись, упала на пол, вдыхая смрадный воздух. Я уже почти потеряла сознание, когда ворвался Ник.

– Зачем, Мария, зачем? – услышала я крик, полный боли и ярости.

За окном бушевала буря. Грохотал гром. Декабрьская гроза. И темнота. Блаженная и обволакивающая.

Я очнулась от холода и дождя. Капли струились по лицу, попадали в рот и нос. Трясясь от холода, я безотчётно куталась в одеяло. Вокруг меня кучами валялись книги. Одну из них я почему-то прижимала к груди. Гроза бушевала, молнии рассекали небо такими яркими всполохами, что приходилось закрывать глаза.

– Мария, где ты?

– Ник! – я рванулась навстречу голосу и уткнулась в грудь мужчины. Реального и зримого. Подняла глаза и замерла: передо мною стоял Стив.

– Мария…

Небо вдруг разорвалось пополам. Сверкнувшая молния ослепила, парализовала и попала в дом. Я захрипела, забилась птице в сильных руках Стива. Кричала, срывая связки.

– Пусти меня, пусти! Там Ник! Ни-и-ик! – я ревела, как раненое животное, как самка, что теряет детёныша.

Раздался взрыв – это взорвался газ. Меня продолжало трясти. Стив уводил меня всё дальше от горящего дома, но я продолжала, не мигая, смотреть, как огонь пожирает мой дом. Спасительная темнота вновь окутала меня.

Очнулась я в доме Антония Евграфовича, закутанная в тёплые одеяла. Рядом был Стив. Он сообщил мне, что вызвал пожарную и газовую команды, возможно, хоть что-то спасут. Да и проливной дождь только на пользу.

– Ты как здесь очутился? – спросила я тускло.

Стив замялся.

– Да так. Почувствовал что-то. Я ведь приехал вечером, но узнал, что ты дома, у матери. Думал, подожду. Ну, а ночью не смог терпеть. Меня словно какая-то сила толкала в шею. Вот.

Я почувствовала, что до сих пор судорожно сжимаю в руке книгу. Я вытянула её из-под одеяла и посмотрела с удивлением на побелевшие костяшки пальцев.

– Я не смог забрать её у тебя, – пробормотал Стив.

Я с трудом разжала пальцы. На безымянном переливалось ярко-рыжим пятном кольцо с идеальным, такого же, только более насыщенного цвета, ромбовидным камнем. Затем я перевела взгляд на книгу, что оказалась тетрадью.

Не открывая её, жадно пробежалась пальцами по обложке и горько рассмеялась. Дневник Ника! Он всё вспомнил!

Затем я замерла и оцепенела. Встряхнула головой: нет, не может быть, мне это только показалось. Но, словно опровергая мои мысли, в животе снова толкнулось. Малыш. Ребёнок Ника! Теперь мне стало понятно, почему на моём пальце появилось новое кольцо. Кусочки головоломки сложились воедино.

– Может, это не к месту, но я всё равно скажу, – резко подал голос Стив. – Не имеет значения, сегодня, завтра. Всё равно скажу. Выходи за меня замуж. Все эти месяцы я сходил с ума. Твой друг… ушёл от тебя. Я знаю: ты любишь его, но ведь и я тебе не совсем безразличен, ведь правда?

Я погладила тетрадь ладонью.

– Ник не просто ушёл. Он погиб из-за меня. Потому что я оказалась малодушной предательницей. Однажды он сказал, что если вдруг настанет день, когда обстоятельства окажутся выше наших чувств, – он умрёт. И вот такой день пришёл. Меня спас, а сам погиб.

– Мария, милая, хорошая. Выходи да меня. Вместе мы преодолеем любую боль.

Я покачала головой.

– Я не могу, Стив. У меня будет ребёнок.

Стив взъерошил длинные волосы и прямо посмотрел мне в глаза.

– Да я как-то догадался об этом. Тем более, тебе надо выйти замуж, чтобы не шептались по углам и не осуждали. Всем скажем, что ребёнок мой.

Я горько и надсадно рассмеялась, схватившись за горло и морщась от боли.

– Ну да. Пятимесячный ребёнок. Тебя ведь здесь даже не было, когда мы его зачали.

Стив криво ухмыльнулся.

– А вот тут ты ошибаешься. Я приезжал в августе, когда очухался от пьянок. Приехал к тебе. Но то, что я увидел, заставило вернуться назад. Вы любили друг друга в саду, под яблоней. Были счастливы и до краёв полны любовью. Подглядывал и не смел шелохнуться, чтобы не спугнуть. Глаз не мог отвести. Мне было больно, до слёз, но я смотрел. А когда всё кончилось, тихо ушёл. Понял, что я лишний. Но теперь всё по-другому.

Как-то слишком тяжело. Давит на плечи весь этот груз.

– Ты большой вральман, Стив. Ты ничего не мог видеть в августе в саду. Я сама только пару раз видела Ника. Могла осязать его, разговаривать с ним, любить его, но не видеть. Его никто не видел, не слышал, не осязал. Да и меня ты видеть не мог. Всё, к чему он прикасался, становилось невидимым.

Стив вздохнул.

– Я и не надеялся, что ты мне поверишь. Но скажу: я не осязал, потому что стоял в отдалении, но всё видел и слышал. Вот, посмотри.

Стив повернул ко мне картину. Я сдавленно вскрикнула. Я и Ник. И Ник такой, каким я его помнила: большой, гибкий, красивый. В ухе – серьга, на пальцах – кольца.

Шумно втянула воздух в лёгкие.

– Я верю тебе, Стив. Ты видел.

Он только пожал плечами. Затем опять улыбнулся. Криво и горько.

– Ты ведь не догадываешься, да? У всех, кому ты помогала, начинают появляться те или иные способности. Я начал предчувствовать да ещё твоего незримого Ника увидел. Линда иногда заглядывает в прошлое. Через вещи, через прикосновения. Обезьяна начала разговаривать. Всего несколько слов, но всё же. А ведь прошло всего полгода. Вот так.

– Не может быть, – растерялась я.

– Почему же не может? Если есть? Может, мы получаем какой-то толчок от тебя и пробуждаемся.

И я подумала: может, он прав? Безотчётно погладила дневник. Скоро я прочту его не спеша.

– Кто такой Ник, Мария?

Я горько рассмеялась. Звуки вырывались из меня хриплые, царапающие, занозливые. Хотелось не слышать саму себя. Заткнуть уши. Но разве можно заткнуть душу или сердце?

– До сегодняшнего дня я принимала его за домового. Правда, это моя Анастасия так решила. А сам он почти ничего не помнил и легко согласился с этой версией. На самом деле, он человек. Такой же, как я, такой же, как ты. Только не из нашего мира, а из параллельного. Человек из параллельного мира, пришедший с разрядом молнии.

– И ушедший точно так же, – эхом отозвался Стив.

Сердце замерло, а затем заколотилось, как ненормальное.

– Н-не понимаю, – прохрипела я, сжимая тетрадь так, что заболели пальцы.

– Я видел. Молния ударила в дом и Ника словно засосало в огненную воронку. Тогда я не понял, что это значит. А теперь вот, после твоих слов, убеждён: твой Ник жив, просто попал назад, в свой мир. Попал домой.

На мгновение стало легко-легко, будто я проглотила воздушный шар. В груди исчезла тяжесть. Я плакала и смеялась от облегчения, прижимая голову мужчины к своей груди.

– Теперь ты выйдешь за меня замуж? – пробормотал Стив.

Он невозможен. Хороший и светлый мальчик. Я мягко отстранила его от себя и солгала:

– Я подумаю.