Глава 5

К нам в деревню приходили иногда гости из других селений Долины. Не очень часто, но это случалось на Празднике женихов. Иные девушки даже рисковали поднести таким браслеты – и испытать судьбу. Потому что никогда не знаешь, каким окажется жених после свадьбы, и мёдом или горькой полынью станет брачная жизнь в чужом доме. А тем более, если это чужая деревня.

И всё-таки все мы, девочки, верим в сказки. Поэтому на залётных женихов, особенно если симпатичные и одеты были прилично, всегда находились желающие поднести браслет. Тем более, что все парни в Долине так или иначе знали этот старинный обычай и обычно были не прочь. За тем и приходили в такие дни к высоким кострам.

Да, подобное уже случалось прежде.

Но то, что происходит сейчас, с появлением этого чужестранца… я не могу подобрать этому названия.

Просто чувствую по тому, как изменилась атмосфера на празднике, что в него влюбились, кажется, все девчонки разом. Даже те, которые давным-давно уговорились поднести свой браслет другому. Растерянно смотрю на то, как стреляет в него глазами Катрина, как задумчиво накручивает локон на палец королева Армина, будто прикидывает, достоин ли он её высочайшего внимания. Придирчиво осматривает чужака, особенно долго задерживается на россыпи камней в инкрустации гарды и на перстне на его пальце. Как будто мысленно прикидывает стоимость.

Масла в огонь подливает удивительное внимание, которым окружают гостя члены Совета. Задают наперебой какие-то вопросы, кивают в ответ. Сифакс отправил жену подносить гостю угощения. Тот вежливо отказывается. Вместо этого оборачивается к сидящему справа человеку, который всё это время неотрывно на него глядел и кивал. Задаёт вопрос коренастому чернобородому старейшине. Тот принимается посохом чертить на земле. Чужак, гибко наклонившись, выхватывает хворостину из костра и чертит линии и штрихи поверх, горячо объясняя что-то.

Он же хотел уточнить, где находится, вспоминаю запоздало.

Они ему сейчас объяснят, и он пойдёт дальше своей дорогой…

Сердце сжимается в тоске, природу которой мне трудно объяснить. Хотела бы я быть такой же свободной. Интересно – каково это, когда ты можешь пойти, куда пожелаешь? Когда все дороги мира тебе открыты? Не бояться ничего, а просто открывать сокровища и тайны этого мира так же просто, будто крышку сундука?

Жаль, что я никогда этого не узнаю.

Вспыхиваю и отвожу глаза, когда мой взгляд перехватывает вдруг пристальный синий.

Говорит что-то старейшине, а сам смотрит на меня.

Робко поднимаю глаза снова, когда думаю, что уже можно, что уже отвлёкся… и тут же краснею сильней. Потому что по-прежнему смотрит. Через всё разделяющее нас расстояние, через пламя костров, что взмывает ввысь и роняет снопы искр.

И у меня уже не получается отвернуться.

А потом…

Что-то неуловимо меняется.

Музыка становится тише. Ритм барабанов – приглушённый, гулкий, как биение моего сердца в этот миг.

Запевают другую песню.

Я понимаю, что начинается.

Кусая губы, смотрю на то, как Первый охотник подходит как бы невзначай к группке девушек, огибая крадучись площадку по кругу, держась в тени. Что-то говорит на ухо старшей дочери. Она отвечает снисходительной улыбкой и кивком. Сифакс треплет Армину по щеке и медленно, вразвалочку возвращается обратно.

А мне хочется подбежать к чужаку и силой утащить его за пределы круга. Попросить уйти и никогда больше не возвращаться. Потому что он сейчас – дичь, и даже не подозревает об этом.

Но я, конечно же, не решаюсь этого сделать.

У меня сердце кровью обливается, когда вижу, как первой из толпы девушек выходит Армина. Ни одна из её подруг не решается перебежать ей дорогу, конечно же.

Покачивая бёдрами и горделиво задрав голову, идёт через всю площадку, не таясь. Так, что парни по ту сторону забывают болтать и смотрят на неё все, как завороженные.

И только чужак продолжает пялиться на карту, вычерченную в чёрной земле, задумчиво потирая подбородок.

Затаив дыхание, наблюдаю за тем, как она вынимает из кармана юбки ритуальную чашу. Сверкает в пламени костра золочёный бок, инкрустированный самоцветами. Как грациозно склоняется над котлом и зачерпывает браги.

Первая чаша, самая почётная. Для самого почётного гостя. Которого выбрала женихом первая невеста в нашем селении. Злые и завистливые взгляды других парней острыми стрелами впиваются в чужака, но он этого не замечает.

Когда Армина обращается к чужестранцу, встав прямо перед ним и приосанившись, – он хмурится, как будто не понимает, кто это и что от него нужно.

Мне отсюда не слышно, что она говорит ему, протягивая чашу. Лишь тон её голоса. Грудной, бархатный, чарующий. Я знаю точно, что в правом кармане её красной юбки уже наготове браслет.

Нервно сжимая в пальцах ткань юбки, жду что ответит.

Чужак смотрит настороженно. Сначала на протянутую чашу. После – в лицо красотки Армины.

Его глаза сужаются.

А мне в сердце вдруг словно тупую иглу вонзили. Я так ярко это представляю… вот сейчас он очаруется этой статной красавицей, чья грудь богато украшена бусами, и чья речь продолжает литься колдовским ручьём… не может не очароваться, они были бы очень красивой парой… она ему наденет браслет, возьмёт за руку, поведёт за собой прочь…

Синий взгляд снова хватает меня в капкан, ловит через всё это бесконечное разделяющее нас расстояние. Я вздрагиваю. Чужак вопросительно приподнимает тёмную бровь. Не понимает, наверное, почему так странно на него смотрю.

Коротко покачав головой, отказывает Армине.

Чашу из её рук не берёт и даже не смотрит больше, возвращаясь к прерванной беседе.

Она ещё пару мгновений словно зависает с чашей в руках. Как будто не может поверить, что ей – ей! – хоть кто-то хоть в чём-то посмел отказать. А потом, фыркнув, разворачивается резко и уходит прочь из круга света. Отец ловит её за локоть и приказывает вернуться в толпу невест. Ей сегодня ещё выбирать. Последний праздник, как и у меня. Она не имеет права сегодня уйти без мужа.

Вот только тот, кого она так хотела заарканить, не попался в сети. Мне кажется, это впервые в её жизни, чтоб кто-то избежал её чар. Я вижу, как её красивое лицо темнеет от злости.

И как, снисходительно похлопав старшую сестру по плечу, из её пальцев отбирает чашу младшая, Катрина.

Сколько я помню, у них всегда было негласное соперничество. Младшая дочь Первого охотника стремилась обогнать старшую в яркости нарядов, блеске монист… в количестве поклонников и разбитых сердец. Вот и сейчас, прежде чем выйти в круг света, очерченный кострами, она… дёргает ниже вырез своей рубахи. И чуть распускает стягивающую его тесьму.

Плывёт через всю площадку, будто лебедь по озеру. Как будто исполняет колдовской танец. На такую невозможно не засмотреться. В такую невозможно не влюбиться.

Она склоняется перед гостем в поклоне.

И я могу представить, какой шикарный вид открывается перед ним, если даже сидящие рядом старейшины едва из сапог не выпрыгивают и выглядят так, будто мечтали бы сейчас скинуть годков по тридцать-сорок.

Протягивает чашу моему чужаку. И с игривой улыбкой в голосе обращается к нему так звонко, что слышно даже на моей стороне:

- Добро пожаловать, господин! Не хотели бы вы остаться в нашей деревне подольше? Мы здесь… очень дружелюбны к гостям. Тем более, таким симпатичным…

Он замолкает и медленно, пристальным взглядом с прищуром окидывает всю её фигуру, снизу доверху…

У меня темнеет перед глазами и перестаёт хватать воздуха в груди.

Катрина, воодушевлённая тем, что не отказывается от чаши сразу, решает развить успех. И грациозным движением склоняется к гостю. Кладёт ему руку на плечо. Шепчет что-то на ухо.

Мне хочется отвернуться. Мне хочется перестать смотреть на то, что с каждой минутой словно проворачивает нож у меня в сердце. Но почему-то не могу.

Своим выставленным на обозрение бюстом Катрина чуть ли не ложится на него.

А он не отталкивает.

Только роняет сдержанно несколько слов.

И Катрина вдруг резко выпрямляется. Отшатывается от него, словно ошпаренная.

Выплескивает брагу из чаши в костёр. Огонь, ярко вспыхнув, отвечает ворохом искр до небес на это подношение. Отшвыривает сосуд под ноги. И уходит быстрым шагом прочь.

Её красивое лицо перекошено от гнева. Она судорожно тянет вверх вырез рубашки.

Подруги пытаются остановить, но она выдергивает руку.

- Никогда! Никогда меня ещё так не унижали! – рычит Катрина.

И покидает площадь совсем, растворяется в вечерней тьме.

У неё ещё два праздника есть, чтобы наверстать упущенное.

Которых нет у меня.

В толпе невест приуныли. Если уж дочерям Первого охотника отказали… кажется, девушки начали понимать, что тут никому не светит, и чужак просто не настроен на романтический лад.

Но праздник продолжается, песня вьётся, барабаны тихо рокочут… и вряд ли их нерешительность продлится долго. Ведь каждая втайне считает, что именно она достойна стать героиней сказки. Что именно её выберет загадочный незнакомец, от которого за версту веет силой и властью. А ещё богатством. Убийственное сочетание, которое заставляет глаза девушек сверкать ярче. Они лишь переглядываются между собой и ждут, кто решится следующей. Кажется, подталкивают вперёд хихикающую Лерику.

Гость и не догадывается, какие нешуточные страсти кипят вокруг его персоны, невозмутимо продолжает прерванную беседу… Я понимаю со всей очевидностью, что ни Сифакс, ни старейшины не торопятся просветить его о сути праздника, о которой он, очевидно, не подозревает – иначе вряд ли был бы так спокоен. Они все тоже его ловят. Среди девчонок на выданье – их дочки и внучки. А породниться с таким человеком для любой семьи почётно.

Вновь этот загадочный Таарн. Слово засело в голове, как заклинание.

Может, если бы я не была изгоем в деревне и больше разговаривала с людьми, тоже бы знала, что такого в клане Ночных стражей. И почему едва услышав, из чьего рода этот гость, все стали вести себя так странно…

Нет, наверное, нельзя было так на него пялиться.

Потому что чужак снова бросает на меня быстрый пристальный взгляд.

И меня будто толкает кто-то в спину.

Я делаю шаг вперёд.

Сама не понимаю, как так получается. Но синий взгляд не отрывается больше ни на мгновение – удивляется, задаёт вопросы без слов. И тянет, тянет к себе. Чтобы получить ответы.

Я делаю ещё один шаг. В круг света. Замёрзшую кожу обжигает жар от костра. Невестам не положена верхняя одежда или плащ во время праздника, потому что товар должен быть лицом. И я давно уже заледенела, стоя на ветру там, куда не доставало тепло.

Меня, наконец, замечают и остальные.

Со всех сторон впиваются острые кинжалы чужих взглядов. Умолкают перешёптывания. Даже музыка сбивается с ритма, даже песня срывается в фальшивую ноту. Настолько всех поражает этот мой крохотный шаг.

Я останавливаюсь на миг на краю. Мне страшно. Куда я иду? Что собираюсь сделать? Кто я такая, чтобы решиться на подобное?

Но если не он, этот чужак – то уже до утра я стану подстилкой Ципиона.

Если не дойду.

Тогда я никогда не узнаю, о чём спрашивают меня синие глаза.

Никогда не узнаю, так ли добры его руки, как я мечтала.

Шаг. Ещё шаг.

Снова сбиваюсь на третьем.

Едва не поворачиваю и не убегаю прочь, потому что на меня смотрят сейчас буквально все.

Потому что мне вдруг становится ужасно, до тошноты противно и стыдно за то, что собираюсь сделать. Ведь это же бесчестно! Несправедливо так поступать с человеком… Отбирать свободу, обманом заставлять жениться на таком ничтожестве, как я… Потому что по доброй воле он, конечно же, никогда бы такого не сделал. А значит, я собираюсь поступить так же подло, как Армина и Катрина. Воспользоваться тем, что он не знает местных обычаев.

Я такая же, как они.

И он возненавидит меня, когда узнает.

Что же я делаю…

«Всего лишь спасаешь свою жизнь», - шепчет внутренний голос, и я из последних сил беру себя в руки.

Ещё шаг.

Мысли скачут, я лихорадочно пытаюсь понять, есть ли какой-то выход. Должен быть! Я не хочу ломать жизнь этому человеку. Я не хочу становиться и его проклятием тоже.

Среди множества мятущихся мыслей на поверхности задерживается одна. Ведь этот чужеземец вряд ли захочет остаться надолго, он путешествует, у него своя жизнь, в которой нет и не может быть места для меня… значит, нужен вариант, который не станет привязывать его навсегда. И в то же время обеспечит мне надёжную защиту, когда он уйдёт из Долины и оставит меня одну…

Есть такой вариант.

В голове молнией рождается план.

Столь безумный, что на секунду я пугаюсь. Наверное, только в ситуации между жизнью и смертью приходят такие сумасшедшие идеи. Но для меня эта ночь – именно такой момент.

Синие глаза…

Я хочу такие же у своего ребёнка.

Рождение ребёнка в законном браке от законного мужа на всю жизнь даёт женщине статус и защиту закона. Браслет на левой руке, который будут видеть все, и который больше никогда и никому не даст права делать её рабыней. Вот что меня спасёт.

И я иду.

Дальше.

По тонкой ниточке, связавшей наши взгляды.

Словно бы не со мной это всё.

Краем глаза вижу, как дёргается в мою сторону Ципион. Как отец хватает его за плечо и рычит что-то сердито. Кажется, требует вести себя подобающим образом и не позориться. Стиснутые в кулаки его могучие руки. Прожигающие меня до дыр чёрные глаза.

Сейчас это всё не имеет значения.

Чужак медленно поворачивает голову влево, смеривает Ципиона внимательным взглядом, прищуривается.

Снова на меня.

Закусываю губу. Прячу глаза под ресницами. Запускаю руку в левый карман, нашитый на мою старенькую юбку, цвет которой уже и не разберёшь. Вынимаю чару – простую, глиняную.

И осторожно зачерпываю пенистой браги, от которой идёт горячий пряный дымок.

Бережно пронести ещё два шага, не пролить ни капли, как будто от этого зависит сейчас моя судьба…

Камень на шее жжёт огнём. Правый карман юбки оттягивает тяжесть браслетов.

Смолкает песня, забывают играть музыканты.

В гробовой тишине я подхожу совсем близко. Не поднимая глаз. В поле моего зрения попадают белеющие в полумраке кисти рук. Я ещё помню их тепло. Наверное, только это воспоминание помогло мне решиться.

Осторожно опускаюсь на колени.

Не потому, что хочу раболепствовать перед этим мужчиной. А потому что хочу заглянуть ему в глаза. Хочу быть рядом. Хочу – хоть немного ближе. Чтобы видеть сейчас только его одного. Чтобы не замечать больше тех людей, чьи взгляды острее бритвы и ядовитей гадючьих клыков.

Поднимаю чашу.

И смотрю ему прямо в глаза.

Стало так тихо, что слышно, как потрескивает костёр.

Не говорю ничего. Просто протягиваю ему чашу – как готова отдать, доверить без остатка себя всю.

Если бы взгляды могли говорить, я бы сказала тебе сейчас, что ты – моя последняя надежда.

Если это и правда так, ты услышишь меня без слов.

На мои ладони, обнимающие чашу, ложатся другие.

Он сжимает сосуд вместе с моими пальцами. И держит так. Не забирая. Но и не отпуская меня.

Горячие.

- Там что, яд? Или любовное зелье? Почему меня сегодня так настойчиво пытаются опоить?

Говорит шутливым тоном. Но синие глаза предельно серьёзны. Смотрят пытливо, смотрят прямо в душу.

А моя душа прямо сейчас молча кричит от боли.

Я ничего не могу ответить. Только продолжаю протягивать чашу.

Моё сердце сейчас остановится, наверное.

Синий взгляд сощуривается.

- Пожалуйста… - прошу одними губами. Голос не слушается больше. Кажется, сейчас разревусь.

В синих глазах появляется странное выражение. Я проваливаюсь в них и падаю, падаю прямо в чёрный омут зрачка.

Плотно сжатая линия его рта.

Левой рукой перехватывает у меня чашу.

А правой крепко сжимает моё запястье.

И одним залпом выпивает всё до дна.