18. Есения

Очередной урок от Германа оказался жестоким. Хотя могло быть и хуже — он мог бы заставить меня и правда сделать минет. А мог взять прямо там, мог воспользоваться условиями контракта…

Это я осознала, только когда слезы закончились, а сама я не смогла отогреться даже в горячем душе.

Так и лежала, завернувшись в одеяло, и дрожала. Стоило закрыть глаза, как я снова видела этот холодный, равнодушный взгляд, полный отчужденности и безразличия.

И никак не могла понять — как это могло сочетаться в одном человек. Я же видела, слышала его слова в детской. Неужели ту, другую сторону, он не показывал никому? Неужели никто не был достоин человеческого отношения?

Я этого не понимала…

Промаявшись полночи, задремала ближе к утру. Так что настроение у меня, естественно, на следующий день было поганое. Во-первых, к маме я так и не смогла отпроситься. Во-вторых, слова Германа меня очень сильно задели. В-третьих, мне и самой было гадко от того, на что я собиралась согласиться.

Поэтому когда мне принесли еду, а охранник заговорил со мной, я даже не сразу поняла, что он мне сказал.

— Что? — переспросила я.

— После завтрака велено вас отвезти в городскую больницу.

Я неверяще смотрела на того и не понимала — это очередная жестокая шутка от Германа? Решил меня так проучить? Или наказать?

— Это правда?

— Приказ хозяина.

— Точно? — еще раз переспросила я.

Мужчина посмотрел на меня, как на идиотку, но ничего не сказал. Только кивнул.

— Хорошо, — растерялась я окончательно. — Мне нужно минут, чтобы двадцать поесть и собраться.

— Машина будет ждать у ворот, — бросил скупо охранник и вышел их комнаты.

Наверное, я еще никогда так быстро не кушала. Да и собиралась я как метеор. Боялась, что вот-вот придет Мороз и посмеется. Скажет — ну что, Сеня, поверила, дурында такая?

Спускаясь вниз, я опасалась, что это окажется очередным наказанием или насмешкой. Но машина и правда ждала меня. И охранник тот самый стоял рядом. Он молча сел за руль, едва я подошла, и вот в этот момент я начала верить, что все это происходило по-настоящему.

В самом деле.

Но окончательно убедилась я, только когда автомобиль въехал во двор больницы.

— У вас час. Сбежите — будет хуже.

— Я поняла, — сдержанно ответила и быстро вышла на улицу.

Я была бы рада и десяти минутам. Настолько меня воодушевила поездка. В мыслях я даже успела подумать, что все-таки Герман не настолько плох. Он, конечно, тот еще отморозок, раз устроил вчера такое унизительное мероприятие мне, но… Но в итоге-то я была здесь!

А это было куда важнее. Если ему необходимо самоутвердиться за счет тех, кто слабее — да и черт с ним. Пусть. Главное, что он меня отпустил. А его обидные слова… Перетерплю.

Я находилась в таком приподнятом настроении, предвкушала встречу с мамой, что когда в регистратуре мне заявили о том, что такой пациентки у них нет, я даже не поверила.

— Перепроверьте, пожалуйста, еще раз. Она совершенно точно должна быть. У нее запланирована операция. Платная.

— Люд! — закричала девушка за стойкой. — Островская значится у нас?

Подошла еще одна женщина и задумчиво потерла лоб.

— Островская? Знакомое что-то. Погоди. Проверю.

Я нетерпеливо оглядывалась по сторонам. Заминка раздражала. Мне хотелось поскорее увидеться с мамой. А работницы напротив не торопились вовсе.

— Так вот же она. Мария Ивановна? — уточнила та, что подошла второй.

— Ага, — тут же кивнула я. — В какой она палате?

— Так ни в какой. В морге она. Тело еще не забрали.

— Что? — мне показалось, что я ослышалась. — Что вы сказали?

— Девушка, вы ей вообще кто?

— Дочь…

— Так вот, дочь. Умерла ваша мама. Уже три дня как. Что ж вы до сих пор то не приходили?

— Как это умерла? — онемевшими губами спросила я, чувствуя, как начинаю оседать на пол.

Кажется, кто-то подхватил меня под руки и куда-то усадил. Но я мало что соображала. В голове так и бились слова — в морге… умерла…

— Девушка, вы как себя чувствуете? — обеспокоенно спросила медсестра вроде бы.

— Лучше, — выдавила я.

Несколько минут мне понадобилось, чтобы хоть немного прийти в себя. Только после этого я смогла вдохнуть нормально и сфокусировать взгляд на регистратуре.

Поднялась на ноги и, пошатываясь, подошла к стойке.

— Скажите, а какова причина смерти? — тихо спросила я.

Люда посмотрела на меня с жалостью.

— Так у нее же опухоль была. Вот и… Лечить-то не лечили. И до операции не дошло дело.

— Подождите, а могу я поговорить с ее врачом?

— Да, он сейчас у себя должен быть. Второй этаж. Десятый кабинет.

— Спасибо…

Разговор с врачом прошел, как в тумане. По сути, он повторил то же самое, что мне уже сообщили. Но я никак не могла поверить в это. Ведь Карина сказала, что деньги перевела, что маму готовили к операции, что все будет вот-вот сделано. А врач… Врач говорил совершенно обратное!

Сестра не отвечала на звонки. Лишь сбросила скупое смс, что ей некогда сейчас со мной разговаривать.

Мама умерла, а ей некогда…

Финальной точкой стал тот факт, что, оказывается, Карине сообщили о смерти мамы сразу. В тот же день. Но она мало того, что ничего не сделала — не приехала, не позвонила, не озаботилась формальной стороной процедуры, она еще и мне не сообщила, хотя мы ведь разговаривали с ней!

И так больно стало от понимания, что я могла бы еще успеть поговорить с мамой хотя бы раз, если бы только знала… Я бы в ногах у Германа валялась, умоляя помочь ей, если бы знала, что сестра не стала этого делать. Да я на все была бы согласна!

Но было уже слишком поздно. Маму не вернуть, а я… Я могу лишь проводить ее в последний путь. И все.

По дороге обратно в дом Мороза я смотрела в окно, а в голове прокручивала каждый разговор с Кариной и пыталась найти момент, который упустила. День, когда все пошло не так. Пыталась понять, где я ошиблась.

И не находила. Не понимала. Не верила…

Только когда поднялась наверх и закрылась в комнате, слезы снова потекли по щекам.

Мамочка… Как же я перед тобой виновата, что не проверила, что упустила, что не спасла…

Душа болела, и, казалось, все вокруг потеряло свои краски. Даже когда дверь открылась, а на пороге комнаты появился Герман, я не отреагировала. Потому что было наплевать, что еще придумает этот человек. Сегодня я лишилась кое-чего гораздо важнее, чем гордость или чувство собственного достоинства.

Мне было все равно…