22. Герман

Смятение и неуверенность — то, что я не просто запретил себе испытывать. Я вычеркнул подобное из своей жизни. У меня не было права на ошибку, не было права на слабость.

Но по всему выходило, что кудрявая рыжая девчонка смогла если не стать ею, то как минимум претендовала на это звание с завидной регулярностью.

Вместо того чтобы пользовать ее тело, я продолжал раз за разом упиваться тем, что происходило между нами, кайфовал от ее отзывчивости и старался доставить ей не меньшее удовольствие.

Зачем? Зачем мне так сильно было нужно, чтобы, кончая, она стонала мое имя? Я всегда был равнодушен к подобным финтам, и когда та же Велена томно тянула гласные, глядя из-под полуприкрытых век, это не трогало меня.

Просто похоть. Просто сбросить напряжение.

Почему с Есенией все было иначе?

Я не понимал.

Но ее открытый, чистый взгляд, который до сих пор был подернут поволокой боли от потери матери, не давал мне покоя. Приходя домой, я невольно отсчитывал минуты до того момента, как переступлю порог ее спальни.

Мне было мало. Мало ее тела. Мало ее стонов.

Я хотел ее по-всякому, и за эти несколько вечеров, кажется, значительно продвинулся в ее развращении. Она по-прежнему краснела и смущалась от особенно откровенных поз, но не перечила, не отказывалась и порой сама проявляла инициативу. А ее волосы стали для меня настоящим фетишем…

Порой, когда она засыпала раньше, чем я уйду, я мог целый час пропускать сквозь пальцы огненные пряди и размышлять о делах насущных.

Однажды я понял, что испытывал рядом с ней странное спокойствие, и это стало неприятным открытием для меня. До этого таким местом была детская, а островком покоя — Катя.

Теперь же появилась Есения.

И я не понимал, как ей удалось это провернуть. Она ни о чем не просила, ни на что не намекала. Просто отзывчиво отдавалась каждый вечер. И все.

Просто была рядом вот такая — настоящая, открытая, грустная, потерянная.

Я все же разузнал про ее сестру, и первым порывом было принести девчонке досье, чтобы та полюбовалась на Карину, которую она так слушалась все это время. Я даже захватил бумаги с собой. Но стоило увидеть взгляд Сени, и все. Я понял, что не смогу.

Не смогу причинить ей боль осознанно. Слишком хорошо я помнил ее слезы и не хотел снова проходить через это.

Жалость? Сочувствие? Да по херу, как звалось это неприятное ощущение, но я решил не бередить ее раны. Напротив, я все чаще ловил себя на странной мысли, что мне хотелось увидеть ее улыбку. Совсем как тогда, когда она познакомилась с Катюшей.

Хотелось, чтобы она вот так же улыбнулась мне.

Хотя бы раз…

Кроме того, в голове непроизвольно всплывало сравнение Ани и Кудряшки. Я любил сестру. Боготворил даже в чем-то. Ее чистота, доброта казались мне настолько кристальными, что я не мог представить, что когда-либо кто-то сможет сравниться в этом с ней.

Но Есении удалось это. Как? Как, черт возьми, это произошло?

И чем больше я думал об этом, тем сильнее увязал в трясине собственных размышлений.

Я все ждал, что девочка оттает. Не позволял себе откровенной грубости в сексе — только когда начисто сносило башку, но и тогда, после, старался убедиться, что не перегнул палку. Но время шло, а Есения не улыбалась. Словно позабыла, как это делать. Она редко выходила из дома, как и из своей комнаты в целом. И я не понимал, как это исправить.

Кажется, она даже Катей перестала интересоваться. Потому как Ирина Витальевна при моих осторожных вопросах тактично отводила взгляд и намекала, что девочке для постельных утех не место рядом с грудным ребенком. К тому же, мол, не особенно-то она и стремится к этому.

Я не был с ней согласен — потому что видел, как Есения защищала малышку, но, естественно, обсуждать это с няней не собирался. Ее мнение меня не сильно волновало. А вот то, что Сеня вдруг потеряла интерес к обязанностям няни, удивляло, заставляя напрячься. Неужели я все же ошибся?…

И как выяснилось, действительно ошибся, идиот самоуверенный. Вот только не в рыжей девушке, пробравшейся ко мне в душу…

Когда мне сообщили об инциденте, я едва не поседел. Но если в первый раз мои мысли были полностью посвящены малышке, то в этот раз я переживал за обеих. Вадик, который вовремя заметил сработавший датчик протечки, решил проверить детскую. И только благодаря ему Есения осталась жива, а Катя не получила воспаление легких. Хотя кто знает, чем еще обернется “забота” Ирины Витальевны, которую оперативно заперли, предварительно связав по рукам и ногам.

И сейчас, когда стоял напротив нее, меня разрывало на части от желания не просто наказать — растерзать за то, что она посмела вредить Кате, посмела попытаться избавиться от Сени.

— Я не боюсь вас, Герман Николаевич, — устало произнесла она, глядя в сторону.

— Уверены? — криво ухмыльнулся я. — Мне нужны ответы. И я их получу.

— Пытать будете?

— Если потребуется.

Он все же повернулась ко мне.

— Думаете, я этого боюсь? Я старая больная женщина. Моя жизнь и так уже клонилась к закату.

— А кто говорит о вас, Ирина Витальевна. У вас же есть дети, внуки… — При этом она побледнела и поджала губы.

— Тогда вы опоздали. Потому что они уже у вашего врага. Мне нечего терять.

Вот такого расклада я не предусмотрел. Твою же мать! Сука! Роберт оказался куда расторопнее меня.

— Первый приступ. Это было подстроено? — жестко произнес я, понимая, что еще немного, и попросту потеряю контроль.

Бывшая няня покачала головой.

— Нет. Но именно в больнице мне и поступило предложение, отказаться от которого я не смогла.

— Как это было?

— Мне передали одноразовый телефон, а дальше он просто зазвонил.

— Что от вас требовалось? Убить Катю? Выкрасть? Сдать коды?

— Ничего такого. Никаких резких проблем или случайностей. Я должна была плохо заботиться о ребенке, хуже одевать, хуже кормить. Не соблюдать правил предосторожности.

Внутри противно сжалось. Блядь… Сколько же это продолжалось?! Сколько!? А я ведь даже не заметил ничего, и если бы не Есения…

— Для чего? — едва сдерживаясь, спросил я.

— Мне не объяснили. Только сказали, что либо я делаю это, либо моя дочь и внуки отправятся на продажу к богатым извращенцам.

Я задыхался. Мне физически было сложно смотреть на эту женщину. Умом я понимал, что для нее ценность своих детей куда выше, чем чужой ребенок. Но вместе с тем зверь рвался наружу и требовал возмездия.

— Что произошло в ванной?

— Ваша любовница пришла, когда я купала Катю. Она заметила, что та сидела в холодной воде и попыталась забрать девочку. Я постаралась ей помешать.

— Почему?

Ирина Витальевна снова посмотрела на меня. И это был взгляд смертника. Она не могла не понимать, что последует за этим, но все равно пошла на такое.

— Потому что иначе моя семья пострадает.

— Покой родных стоит издевательств над полугодовалым ребенком? — заревел я, все же срываясь. — Она же даже защититься не могла!

Пленница лишь горько усмехнулась.

— Это ваш мир, Герман Николаевич. Вы сами виноваты, что у вас такие враги. Я делала то, что считала нужным, чтобы защитить свою семью.

— На что ты надеялась, когда напала на Есению? Думала представить все так, будто это она издевалась над ребенком?

— Почему бы и нет? Она просто шлюха, которых у вас много…

От пощечины голова ее дернулась в сторону, а у меня словно пелена перед глазами появилась. Это стало финальной каплей.

В себя пришел уже в кабинете, когда выпил третий стакан виски подряд, а меня так и не пробрало.

Пожалуй, хуже мне было, только когда я узнал, что Аня погибла. Внутри все клокотало и требовало возмездия. Не только за Катю, но и за ту, что стала для меня важна.

Кажется, я сам не заметил, как эта огненная девочка стала мне ближе, чем мог себе позволить. И теперь вставал вопрос, что с этим делать. Пока было еще не очень поздно…

Да и не стоило забывать — Роберт перешел границу. И как бы я ни хотел справиться самостоятельно, наступил момент, когда мне все же придется обратиться к по-настоящему надежному человеку за помощью. Потому что следующий мой просчет может стать роковым, а цена за него — непомерно высокой…