Глава 21

ЛИЛИЯ

Я не готова.

Это слово бьётся внутри, как тревожный колокол.

Это осознание приходит первым — острым, почти обидным. Первый поцелуй должен случиться иначе. Осознанно. С тем, кого выберет сердце, а не обстоятельства. Не так — внезапно, без вопроса, без разрешения. Я не успеваю ни отступить, ни согласиться. Просто… оказываюсь внутри этого момента.

Будто меня вписали в чужую историю, не спросив, хочу ли я быть её частью.

В голове вспыхивает паника. Короткая, рваная мысль: «так нельзя». Губы замирают, тело напрягается, словно я всё ещё пытаюсь решить — позволить или вырваться. Внутри поднимается сопротивление, тихое, упрямое. Я не влюблена. Это не он. Не так я себе представляла.

Цепляюсь за это как за спасательный круг. За свою правоту. За себя.

И всё же…

Это «всё же» пугает. Потому что оно уже пролезает внутрь. Просачивается сквозь все доводы.

Как вода сквозь пальцы — не удержать.

Сердце вдруг ударяется о рёбра слишком сильно, чересчур быстро. Пульс сбивается, пускается вскачь, будто тело решает жить своей жизнью, не спрашивая разрешения у разума.

По коже проходит волна — не жар, а странное, щекочущее тепло, от которого подгибаются колени. Ладони холодеют, а между лопаток, наоборот, становится горячо.

Я теряю контроль, и это страшнее самого поцелуя.

Мне неожиданно… приятно.

Мысль вспыхивает и тут же хочется её задавить. Эта мысль пугает сильнее всего. Потому что она не должна была появиться.

Губы чувствуют чужое тепло, дыхание — близость, и от этого внизу живота что-то мягко сжимается, отзывается тянущим, незнакомым ощущением. Не желанием — нет. Скорее откликом. Физическим, непрошенным, но настоящим. Тело отвечает, даже когда я внутренне сопротивляюсь.

Оно меня предаёт.

Я чувствую себя виноватой за эту реакцию. Будто нарушаю собственное обещание — ждать «того самого». Будто позволяю чему-то случиться раньше времени. И одновременно — растерянной. Потому что мир не рушится. Потому что это не отвратительно. Потому что в этом мгновении есть что-то… живое.

И это ломает привычные опоры.

Когда поцелуй заканчивается, я остаюсь стоять, оглушённая. С бешено колотящимся сердцем и ощущением, будто меня тихо, аккуратно сдвинули с привычной оси.

Я больше не там, где была минуту назад.

Всё ещё не уверена.

Не влюблена.

Не готова.

Но уже знаю — я это запомню.

Дамьен смотрит на меня. Его бровь взлетает вверх. А я словно онемела. Но мысленно кричу: «этого не должно было случиться! Я не должна была допустить! Не с ним.»

Не так. Не сейчас. Не вообще.

И вдруг Чернышевский говорит:

— Не ожидал, что поцелуй выбьет тебя из колеи. Ты даже слов не находишь.

Самоуверенная улыбка, приподнявшая уголки его губ, как пощёчина. Внутри всё меня закипает, и тихая растерянность взрывается чистым гневом.

Он украл момент, и ещё смеет его обесценить.

— Не давала тебе права! — голос вибрирует, но не от страха, а от ярости. — Я не влюблена в тебя, чтобы дарить свой первый поцелуй! Мне не понравилось! Совсем! Поцелуи без чувств — они… аморальны!

Защищаюсь словами, потому что иначе рассыплюсь.

Он начинает смеяться. Громко, цинично, будто я рассказала очень смешной анекдот.

— Малыш, это взаимное влечение. Оно бывает и без чувств. На физическом уровне.

— Физическая тяга гроша ломанного не стоит без любви! — выпаливаю, сжимая кулаки. Всё, во что я верю, сплавляется в одно твёрдое, несгибаемое убеждение. — Только любя можно получить настоящее, полное наслаждение от близости!

Держусь за это, как за последнюю соломинку.

— А тебе откуда знать? — смех Чернышевского стихает, взгляд становится пронзительным, хищным. — Ты же не любила. У тебя не было секса с любимым. Это ведь первый поцелуй, ты сама только что сказала, — хмыкает, — Это только твои убеждения и фантазии. Реальность — другая.

От его слов внутри неприятно ёкает. Он бьёт по самому уязвимому — по моей неопытности, превращая её в аргумент против меня же. Но я не сдамся.

— Пусть я неопытна. Но это не значит, что ничего не понимаю!

— Лилия, реальность более жестокая и грязная, чем ты можешь себе представить. — он делает шаг вперёд, и пространство вокруг сжимается. — Представь что-то отвратительное, а потом умножь на сто. Вот это правда.

Его слова — как яд, который Дамьен пытается влить в меня. Но я не позволю.

— Моя вера непоколебима! — мой голос звучит громче, звонче. — И не смей больше целовать меня!

Последнюю фразу уже почти кричу. И вижу, как в его чёрных глазах вспыхивает не гнев, а что-то куда более опасное. Мой крик его не остановил. Он его… завёл.

И вот тут мне становится по-настоящему страшно.

— Запомни одно, девочка моя, — произносит это тихо, но в тишине оранжереи слова звучат, как раскат грома. — Я всегда делаю то, что хочу.

Его безжалостные руки хватают меня с такой силой, что у меня перехватывает дыхание. Он больно притягивает к себе, и прежде чем успеваю вырваться или крикнуть, его губы снова находят мои.

Но это уже не тот поцелуй. Не тот, что был минуту назад — странный, затягивающий, пугающе приятный. Этот — грубый. Жадный. Завоевательный. Он не про чувства и даже не про влечение, а про демонстрацию силы.

Дамьен целует меня так, будто хочет стереть, переписать то первое впечатление, оставить на мне только свой след — жёсткий, безжалостный, лишающий воздуха.

Я пытаюсь оттолкнуться, но Чернышевский держит железной хваткой. В ушах шумит кровь, в глазах темнеет от нехватки кислорода.

Отпускает меня так же внезапно, как и схватил. Я отшатываюсь, едва удерживаясь на ногах, делаю судорожный, хриплый вдох. Губы горят.

— Миром управляет тот, у кого власть, сила и деньги, — его тон низкий, насыщенный той самой «правдой», о которой он твердит. — Твоя вера, любовь и слабость никому не нужны. Они приносят только боль и разочарование.

Ощущаю, как подбородок предательски дрожит. Сжимаю зубы, изо всех сил стараясь сдержать нахлынувшие слёзы унижения и ярости.

— Мне жаль тебя, — выдыхаю, не думая о последствиях. — Очень жаль!

«И говорю это не со зла, не чтобы уколоть. Просто вдруг с невероятной ясностью вижу не демона. Передо мной мальчик, которого когда-то настолько сильно испугала чужая слабость, что он решил никогда не быть слабым. И от этой мысли становится не по себе.»

Эти слова действуют на него как удар плетью. Его лицо на секунду становится абсолютно пустым, будто с него ластиком стёрли все эмоции. А потом оно искажается. Не злостью. Чем-то более глубинным, более древним.

Невольно попала точно в цель. И похоже заплачу за это.

— Я покажу тебе реальность, — произносит ледяным шёпотом, от которого по позвоночнику растекается мороз. — И ты поймёшь, как жестоко ошибаешься.

Его глаза. Они всегда были тёмными. Но сейчас… сейчас в них нет ни отблеска гирлянд, ни искорки насмешки. Они — неестественно чёрные. Словно весь мрак вселенной, о котором Дамьен говорил, собралась в этих бездонных озёрах. Это пугающая, дьявольская тьма. В ней нет жизни. Только холодная, безжалостная решимость.

И я понимаю, что только что, своей глупой, наивной жалостью, нажала на самую опасную кнопку.

Его игра только что перешла в новую, куда более страшную фазу.