Глава 22

ДАМЬЕН

Я смотрю на неё. На её янтарные глаза, полные этой… этой невыносимой, оскорбительной жалости. Каждая мышца во мне вибрирует. Натянута, как струна, готовая лопнуть.

Как Лилия посмела? Кто она такая, чтобы жалеть меня? МЕНЯ?

Твою мать! Я сейчас готов придушить её собственными руками. Просто чтобы этот взгляд исчез. Чтобы стереть с красивого лица это выражение понимания, которого у Луниной быть не должно. И она ещё смеет говорить, что мой поцелуй ей противен? После того, что я сам почувствовал, как всё во мне дрогнуло?

Мысли — рваные, раскалённые и острые, как осколки стекла. Они режут изнутри.

Я собираю последнюю каплю здравомыслия. Сжимаю кулаки до побелевших костяшек, а ногти впиваются в ладони, оставляя болезненные полумесяцы. Боль — ясная, простая, знакомая. Она лучше этой каши внутри.

Не говоря больше ни слова, я разворачиваюсь и выхожу из оранжереи. Дверь хлопает с таким звуком, будто мир за ней перестал существовать.

Как оказался в машине — не помню. Просто сел, завёл, выжал газ. Двигатель ревёт в такт злости, долбящей в висках.

Спидометр — просто цветной циферблат где-то на периферии зрения. Скорость не имеет значения. Важен только ветер, бьющий в лицо через открытое окно. Он должен сдуть с меня этот липкий налёт слов Лилии, её взгляда.

Это проклятое свидание. Эта дурацкая оранжерея с гирляндами, этот дождь, этот смех… Они запустили внутри меня какой-то процесс. Растеклись по венам. Выпустили наружу те чувства, что должны были навсегда остаться в темноте и тишине. Я играл и доигрался. До того, что позволил себе забыть, кто я.

А этот поцелуй… он шокировал меня. Не Лунину — меня. Та внезапная, глупая нежность в первом прикосновении. Потом — паника, и вторая попытка всё исправить грубой силой. И оба раза — провал. Потому что я чувствовал. Ощущал её тепло, мягкость губ, сбившееся дыхание. Чувствовал, как что-то в груди сжимается и тут же мчится вперёд, жадно, по-звериному.

Не должен этого хотеть.

На дороге, ведущей за город, машин почти нет. Только деревья, мелькающие тёмными силуэтами, и редкие встречные фары, прорезающие ночь. Внезапно я бью по тормозам. Резина визжит. Тачку заносит, но я выравниваю её одним резким движением руля и съезжаю на обочину.

Тишина.

Она оглушает после рёва мотора и гула в собственной голове.

Я вываливаюсь из автомобиля. Воздух холодный, сырой, пахнет хвоей и влажной землёй. Иду вглубь леса, не глядя под ноги, ломая ветки, которые цепляются за одежду. Ноги сами несут меня туда, пока не выхожу на небольшую полянку.

И меня накрывает.

Всё, что копилось, давило на грудную клетку изнутри, вырывается наружу. Я запрокидываю голову и ору. Долгим, хриплым, нечеловеческим криком, в котором вся ярость, весь стыд, вся паника. Звук рвёт горло, но я не останавливаюсь. Вдох — и снова. «А-а-а-а-а!» Это не слово. Это самый настоящий вопль.

Мне нужно это выплеснуть. Выплюнуть. Вырвать из груди эту дрянь, что Лилия туда поселила. Должен быть бесчувственным. Холодным. Безразличным. Я — тьма. И тьма не должна знать, что такое свет. Не должна тянуться к нему. Не должна позволять ему просачиваться сквозь трещины.

Мне не нужно, чтобы меня жалели. Не нужно, чтобы любили.

Потому что любовь — это ложь. Самая гнусная и коварная из всех.

Я помню. Чёрт возьми, я помню всё. Смех мамы. Тёплые руки. Объятия. Наше счастье на двоих. Голос, читающий сказки. Она всё своё время посвящала мне. Сама кормила и водила в садик, не доверяя нянькам. А потом и в первый класс, крепко сжимая мою ладонь в своей. Говорила, как сильно любит. Искренне. Я был уверен, что искренне.

Но это всё оказалось обманом. Мама исчезла. Бросила. Разбила детское сердце на мелкие осколки, по которым я потом ходил годами, пока не научился не чувствовать.

Никто больше не проберётся туда. Никто.

Ярость накатывает снова. Не взрывная, а удушающая. Как чёрный, плотный дым. Он заполняет лёгкие, не даёт вдохнуть. И она направлена не на неё. Не на Лилию.

На себя.

На то, что внутри что-то сдвинулось. Что я позволил этому случиться. Позволил телу отозваться. Сердцу — сбиться с ритма. Вниманию — ослабнуть, раствориться в янтарных глазах. Я чувствую это почти физически — мерзкое ощущение собственной уязвимости. Как грязь, забившаяся под ногти. Её не смоешь.

Слабина.

Я дал слабину.

От одной этой мысли меня выворачивает. Отвращение — наточенное, как лезвие. К себе. К этому идиотскому, предательскому теплу под рёбрами. К тому, что я что-то чувствую, когда не должен ничего чувствовать, кроме хладнокровного контроля.

Я ненавижу это состояние. Ненавижу, как оно колет изнутри. Как шепчет, что не всё во мне — сталь. Что есть брешь. И через неё что-то просачивается. Что-то живое. И это живое — слабость.

Стискиваю челюсть так, что боль отдаётся в скулах. Мышцы напрягаются, будто я готов разорвать на части кого-то или себя. Я сознательно позволяю гневу расти. Подкармливаю, как дикого зверя. Раздуваю из тлеющего угля пожирающее всё пламя.

Злость — надёжнее. Ярость — привычнее. Она не задаёт вопросов. Не требует честности с самим собой. Она просто горит, выжигая всё на своём пути.

Я впихиваю эти проклятые чувства глубже. Прижимаю их яростью, как бетонной плитой. Не смотреть. Не думать. Перекрыть. Заглушить. Раздавить.

Не позволю этому существовать. Не позволю Лилии делать со мной это.

Если что-то внутри пытается выйти из-под контроля — я сломаю это первым.

Всегда ломаю первым. Нельзя забывать, кто я.

Прокричавшись, ощущаю лишь пустоту и знакомую, мёртвую тяжесть в груди. Хорошо. Так и должно быть. Возвращаюсь к машине. Двигаюсь механически. Сажусь за руль, завожу. Мысли выстраиваются в чёткую, холодную линию.

План. Нужно вернуться к плану. Больше ничего не собьёт с пути.

Я обязательно покажу Луниной настоящую реальность. Стану той ошибкой, которая навсегда отнимет её наивность и подарит ясный взгляд на вещи. Её розовые очки треснут.

Вот это — моя роль. Не чувства. Не слабость. Сила. Разрушение.

Подъезжаю к дому. В голове уже выстраиваются первые шаги. Нужно поговорить с Виком. Найти тех, кто устроил погром. Не для мести. А доказать ей, что якобы влюбляюсь.

Я захожу в холл. Воздух пахнет дорогим деревом. В этот момент сверху спускается Вик. Он замирает, увидев меня. Его взгляд — сканер. Он всегда видит сквозь маски. Это наша сила. Единственная, в которой я уверен.

Он быстро подходит ко мне, слегка нахмурившись.

— Ты в порядке? — голос брата ровный, но в нём слышится не вопрос, а констатация факта: «Нет, не в порядке».

Мы всегда подхватывали друг друга под локоть. Не давали упасть на колени. Твёрдая опора в мире, который нас предал.

Смотрю на него. И понимаю, что не смогу соврать. Не ему.

— Лилия… — начинаю и чувствую, как это имя застревает в горле. Выдыхаю. — Она другая, Вик.

Он молчит, ждёт.

— Придётся хорошенько постараться, — продолжаю, и в моём тоне появляется знакомая, металлическая нотка. Нотка «Демона». — Чтобы эта девчонка прогнулась. Её ВЕРА слишком сильна.

Я говорю о её вере в любовь, в добро, в свет. Но где-то глубоко внутри знаю, что речь и о чём-то другом. О той силе, которую она уже проявила. Силе, которая заставила меня кричать в ночном лесу.

Брат медленно кивает. В его голубых, холодных глазах мелькает понимание. И что-то ещё. Настороженность? Он видит не только мою решимость.

— Значит, игра усложнилась. Что будем делать?

Поворачиваюсь к лестнице, глядя вверх, в полумрак второго этажа.

— Будем ломать. — говорю. — Методично. Без жалости. Начнём с поиска тех, кто разгромил студию Луниной. Стану рыцарем в сияющих доспехах в её глазах.

Стану уроком о том, что мир — не оранжерея с гирляндами. А тёмный лес, где выживает сильнейший.