Глава 23

ЛИЛИЯ

Я возвращаюсь в общагу. Не иду — плыву, как призрак, на автомате открываю дверь, падаю на кровать. А внутри — полный раздрай.

Меня гложет совесть. Сильно.

Это было жестоко с моей стороны. Сказать ему такое — «мне жаль тебя». Ударить по самому больному, даже не зная толком, где это больное место. Но я видела. Видела, как погасли красивые глаза, как всё в нём сжалось в один комок ледяной ярости от моих слов.

А ведь свидание… свидание было хорошим. Лучше, чем я могла представить. Оранжерея, дождь, его смех — настоящий, не циничный. И тот поцелуй…

Я закусываю губу, сжимая подушку.

Дамьен поцеловал, потому что сейчас на первом свидании это вроде как норма. Откуда он мог знать, что это мой первый поцелуй? Что я храню его для… для кого-то особенного? Он просто подумал, что можно.

Я сама дала повод — поцеловала в щёку. От переполнявшей радости, от благодарности. Всегда открыто проявляю эмоции. Если чувствую: кричу, смеюсь, дарю объятия. Разве могла предположить, что простой поцелуй в щеку обернётся… этим?

— Да, Чернышевский поцеловал второй раз, потому что ему обидно стало, — пытаюсь объяснить сама себе, глядя в потолок. — Парни часто перегибают палку в такие моменты. Эго у них хрупкое.

Но тут же внутри поднимается другой, тихий и трезвый голос: «Держись от него подальше. Он не тот, кто прощает обиды. Он тот, кто их копит.»

— Но… меня мучает совесть! — вновь говорю вслух, вставая и подходя к зеркалу. Смотрю на своё отражение — растрёпанные волосы, слишком широко раскрытые глаза. — Почему меня вообще так волнуют его чувства?

Этот вопрос виснет в тишине комнаты, не находя ответа. Просто волнуют. И всё.

Я хватаю телефон. Пальцы набирают сообщение, будто против моей воли.

«Прости, я не должна была этого говорить. Не злись, ладно? Просто растерялась.»

Отправляю. И только потом задумываюсь. А жалею ли я, что мой первый поцелуй… потерян? Ушёл к нему, к Демону, в ту самую тьму, о которой он твердил?

Тепло разливается по щекам. Нет. Нет. Нет. Этого тепла не должно быть.

— Первого поцелуя «любви» не было. Я ведь его не люблю. Так что не считается. НЕ СЧИТАЕТСЯ! — твержу своему отражению.

Моё же отражение смотрит на меня, будто не веря этой натянутой логике.

— Дура, — шепчу уже без прежней уверенности. — Сам-то поцелуй был. Физически был.

От этого осознания становится не по себе. Я снова ложусь на кровать, хватаю подушку и с силой прижимаю к лицу, пытаясь заглушить и стыд, и смущение, и эту дурацкую, предательскую дрожь в кончиках пальцев, которая возникает при воспоминании.

— Что ты делаешь?

Голос заставляет меня вздрогнуть и сесть. На пороге комнаты стоит Инга. Она смотрит на меня с недоумением, скрестив руки на груди.

— С кем болтаешь? — её взгляд скользит по пустой комнате.

— С… с умным человеком, — бормочу я, отводя глаза и убирая подушку.

— Ты где пропала? — Сорокина входит, её тон становится жёстче. — На сообщения не отвечаешь, на звонки тоже.

Она осматривает меня с ног до головы, и мне кажется, подруга видит всё: и смятение, и переживания, и вообще читает мои мысли. Я не хочу рассказывать ей о свидании. Не хочу видеть в её глазах то осуждение, что было в клубе.

Вместо этого выдыхаю и говорю о другом. О самом страшном.

— Мою студию… разгромили. Всё уничтожили.

Рассказываю коротко, без эмоций, словно зачитываю сводку новостей о чужой беде. Инга замирает. Её зелёные глаза расширяются, а затем наполняются искренним, неподдельным сочувствием.

— Лиль… Боже, как же так… — она подходит, обнимает меня, гладит по спине. Её ладонь тёплая, успокаивающая. — Кто мог? За что?

Реакция подруги настоящая. От этого ком в горле становится ещё больше. Я собираюсь сказать ей про оранжерею. Про то, что не всё потеряно, чтобы она не переживала, но в этот момент звонит телефон. Мама.

Я поднимаю палец, извиняясь, и отвечаю.

— Привет, мам.

— Солнышко моё! — её голос, как всегда, тёплый и звонкий. — Скоро твой день рождения! Ты приедешь?

— Конечно, — улыбка сама появляется на лице. — Я всегда провожу этот день с тобой.

Это наш ритуал. День, когда я появилась на свет — это в первую очередь её день. День, когда она подарила мне жизнь.

Мы договариваемся о времени. Потом я поворачиваюсь к Инге.

— Правда, хочу на пару часов выбраться с подругой в кафе.

— Конечно, детка! Я тебе денег перешлю.

— Не надо, мам, у меня есть, — быстро отвечаю, зная, как она экономит на себе.

Мы прощаемся. Сорокина, услышав про кафе, уже предвкушает, её глаза загораются, начинает предлагать разные места, но я мягко останавливаю её.

— Только на пару часов, Инга. Этот день в первую очередь мамин.

Подруга кивает, понимающе, но восторг не угасает. Потом, немного поболтав со мной, уходит к себе.

А я остаюсь одна. С телефоном в руке. Экран тёмный.

Боже! Как не люблю, когда на меня кто-то злится или, что ещё хуже обижен.

Я жду. Смотрю в потолок, ворочаюсь. Засыпаю под утро, так и не дождавшись ни звука.

А утром, едва открыв глаза, хватаю телефон. И вижу сообщение. Свежее, отправленное час назад.

«Забей! Я тоже неправильно себя повёл. Переборщил.»

Просто. Сухо. Без смайликов, без намёка на эмоции. Но для меня это — океан облегчения.

— Фух… — выдыхаю, и напряжение, копившееся всю ночь, растворяется. — Всё нормально. Слава Богу!

В душе поселяется странное, лёгкое чувство. Почти… радость. Он не злится. Он признал свою ошибку. Значит, в нём есть что-то человеческое.

Весь день в универе я нахожусь в этом странном, приподнятом состоянии. И мои глаза, предатели, сами ищут его в толпе. Высокую, невозмутимую фигуру, чёрные волосы, этот тёмный взгляд.

Я стою на лестничной площадке между этажами, роюсь в сумке, лежащей на подоконнике. Ищу блокнот с эскизами рисунков. И вдруг — шестое чувство. Ощущение чужого присутствия. Плотного, знакомого.

Я резко разворачиваюсь.

И утыкаюсь носом в его грудь. В чёрную дорогую рубашку, под которой чувствуются твёрдые мышцы. Запах — огненный, мужественный. Жгучий, красный перец.

Медленно поднимаю голову. Встречаюсь взглядом с теми самыми чёрными глазами. Над ним привычная аура Демона. Того, что смотрел на меня в оранжерее вчера. На совершенном лице сосредоточенная, почти хищная ясность.

Он наклоняется. Смотрит в упор. Дыхание тёплое, но от него веет ледяной угрозой.

Один уголок его губ медленно, почти лениво, ползёт вверх. Ухмылка. Не добрая. Вызывающая.

— Как дела, малыш? — хрипло, сексуально. — Что делаешь?