Глава 24

ДАМЬЕН

Я смотрю на Лилию сверху вниз. Стараюсь сохранять хладнокровие. Быть тем, кем был всегда — стеной изо льда и цинизма. Но эти глаза… эти чёртовы янтарные глаза имеют надо мной какую-то гипнотическую власть. Против такой чистоты, такой открытой, как будто она даже не подозревает, что её можно прятать, — против неё очень сложно идти в лоб. Не сломаешь, только сам обожжёшься.

Поэтому я включаю свою привычную броню — сексуальность. Наклоняюсь ближе, позволяю голосу звучать чуть хриплее, чем нужно. И вижу, как Лилию смущают мои вопросы, как она отводит взгляд, а потом снова украдкой поглядывает.

И, дьявол, внутри что-то ёкает. Радость. Глупая, мелкая, непрошенная радость от того, что она реагирует. Что в ней что-то шевелится рядом со мной.

И я тут же гашу это чувство. Резко, безжалостно. Радость — это душевное тепло. А мне нельзя греться. Нельзя оттаивать. Всё, что оттаивает, потом замерзает снова, разрывая плоть изнутри. Знаю. Проходил.

Она говорит, что не может найти блокнот с эскизами.

— Мало погрома, теперь и его потеряла, — её лицо омрачается.

И, приехали… мне не нравится видеть эту грусть на нежном лице. Лунина не должна грустить из-за таких мелочей. Из-за всего, что угодно. В её мире всё должно быть светло. Эта мысль приходит сама собой, и от неё хочется рычать.

«Чёрт, как остановить это?» — спрашиваю я сам себя, ощущая, как что-то мягкое и опасное щекочет под грудной клеткой.

Помню её сообщение. Ночное. «Прости…» Оно горело на экране, как обвинение и… предложение о перемирии одновременно. Я долго не открывал. Сидел в темноте, крепко сжимая телефон. Злился. Терпел. Боялся, что снова почувствую то же, что на свидании — эту потерю почвы под ногами, эту дурацкую тягу к её теплу. Всю ночь ворочался, будто под кожей ползали муравьи.

Открыл только под утро. И эти простые слова, это детское «не злись, ладно?» — снова запустили внутри ту же волну, размягчающую всё внутри. А следом, как реакция на предательство самого себя, накатила вторая, удушающая волна злости.

Я швырнул телефон о стену. Разнёс его вдребезги. Потом сидел и смотрел на осколки, как на доказательство собственного безумия. Сейчас у меня в кармане новенький смартфон. И чувство, что я проигрываю битву, которую сам же и начал.

— Где я могла его оставить? — бормочет она, всё ещё переживая.

А я больше чем уверен. Блокнот не потерян. Его украли. Тот же, кто разгромил студию. Это не вандализм. А что-то целенаправленное, личное.

— У тебя есть враги? — спрашиваю. Голос звучит холодно, аналитично. Я вижу, как по её коже пробегают мурашки от моего тона.

— Я только поступила. Ещё не успела обзавестись, — парирует Лилия, а потом резко поворачивается. Её взгляд становится твёрдым.

— Не смотри на меня так! Это не я, — догадываюсь, что значит этот взгляд.

— Но только ты знал, где студия.

— И для чего мне это? — в моей интонации появляются нотки недоумения. — Сначала ломать, а потом дарить новую?

— Не дарить, арендовать, — поправляет.

Мне неприятно, что Лунина подозревает меня. Не потому, что это ложное обвинение. А потому, что это ставит её и меня по одну сторону баррикад — против невидимого врага. А я не хочу быть с ней по одну сторону. Хочу быть врагом Лилии. Её искусителем. Её разрушителем.

— И зачем мне твои копейки? — вырывается у меня резче, чем нужно.

— Незачем, — выдыхает, и хрупкие плечи опускаются. — Прости!

— Не слишком ли часто ты извиняешься? — бросаю я, пытаясь вернуть контроль, вернуть нас в формат, где я — наблюдатель, а она — объект.

— А почему не извиниться, если признаёшь свою вину? — она пожимает плечами, и в красивых глазах нет и тени лукавства. — Мне не стыдно признать, что я не права. Стыдно, когда пытаешься сделать всё, чтобы выставить себя правым, хотя осознаёшь, что это не так. Это же лишний груз. Если есть совесть, она замучает.

Лунина говорит это настолько просто, словно это аксиома. Как будто мир устроен именно так. Её мир. В котором есть место ошибкам, извинениям и… облегчению после них.

— А если её нет? — спрашиваю, и мне в самом деле интересно. Что она скажет о таких, как я? О тех, у кого внутри — не совесть, а выжженное поле.

— Тот, у кого нет совести, по жизни всегда будет одинок, — произносит тихо, но уверенно. — Не будет действительно крепких, доверительных отношений. Будет пусто.

Слова Луниной попадают прямо в цель. Точнее, чем любой укор. Они не осуждают. Они подтверждают. И от этого они ещё болезненнее.

Внезапный, почти неконтролируемый импульс заставляет меня поднять руку. Я кладу её на светлые волосы и слегка треплю, будто ребёнка. Волосы мягкие, как шёлк.

— Тебе кто-нибудь говорил, что ты мудрая не по годам?

Девчонка смотрит на меня снизу вверх, слегка удивлённая.

— Не-а, я по-детски наивна. И даже в плохом ищу хорошее. И страдаю, когда не нахожу.

— Ты потому не хочешь в меня влюбляться? — вырывается у меня. — Боишься не найти хорошее?

Её щёки мгновенно заливаются густым розовым румянцем. Она отводит взгляд.

— Нет, не из-за этого. Я слишком проста для тебя. Слишком обычная. Наши отношения долго не продлятся. Обречены на провал. Тебе быстро наскучит. Наиграешься и расстанешься.

Я застываю. Всё внутри сжимается в ледяной комок, а потом взрывается мощным, негодующим протестом.

Она и простая? Она… ЛИЛИЯ?

Та, что поселилась в моей голове? Та, из-за которой я дал слабину и орал в лесу? Та, которую я до безумия хотел поцеловать, не как добычу, а как… как нечто недоступное и прекрасное? Она называет это «обычным»?

Лунина облокачивается бедрами о подоконник, опускает голову. И говорит то, что, кажется, даже думать для неё больно:

— Не хочу быть брошенной.

Лилия честна. До мозга костей. Только у неё хватает этой чёртовой храбрости — не стесняясь, говорить то, что думает. Выставлять напоказ свою уязвимость, будто это не слабость, а сила.

Это, звездец, как подкупает.

— А если скажу, что я впервые встретил такую, как ты? — неожиданно звучит из моих уст. Улыбка натянута, но в ней на миг проскальзывает что-то настоящее. И я моментально внутренне оправдываюсь: просто хороший игрок, просто хороший актёр.

— Так я тебе и поверила! — смеётся. Звонко, светло. Этот звук пронзает мне грудную клетку и заставляет сердце сделать несколько бешеных, неровных ударов.

Ох уж этот смех!

И вдруг назойливо звонит звонок, объявляя конец перерыва.

— Мне пора! — Лилия подскакивает, подцепляет сумку и, как ураган, срываясь с места, сбегает вниз по лестнице. Светлые волосы мелькают и исчезают.

Я остаюсь. Стою, облокотившись на подоконник, застыв, с руками в карманах. В ушах ещё звенит её смех. На ладони — призрачное ощущение мягкости светлых волос. В груди — знакомый, ненавистный хаос.

— Брат, ты уверен, что тебе нужна эта игра?

Голос сверху заставляет меня вздрогнуть. На верхней площадке, прислонившись к стене, стоит Максимилиан. Его синие глаза, обычно полные насмешки, сейчас смотрят пристально, с беспокойством.

Я киваю. Один раз. Твёрдо.

«Да. Нужна. Это единственное, что у меня осталось. План.»

— Не заиграйся, — в его словах — не угроза, а предупреждение. Он будто видит что-то, что я ещё отказываюсь осознавать.

Отворачиваюсь к окну, гляжу на пустой двор.

— Всё под контролем, — говорю в первую очередь самому себе.

Но где-то в глубине, холодный, чёткий голос шепчет: «Лжёшь. Игра уже вышла из-под контроля. Теперь играешь не ты. Тобой играют твои собственные чувства. И с каждым взглядом и улыбкой этой девочки ты проигрываешь всё больше.»