Глава 25

ЛИЛИЯ

Я врываюсь в аудиторию, едва переводя дух, ровно под заунывный гул третьего звонка. Глаза бегут по рядам, пока не натыкаются на знакомое рыжую макушку. Инга сидит посередине, энергично машет рукой, указывая на свободное место рядом.

— Лиль! Сюда! — зовёт, и пол-аудитории оборачивается.

Я пробираюсь к ней, скидываю сумку на пол, и падаю на стул.

— Еле успела, — выдыхаю, пытаясь привести в порядок волосы. От мыслей о только что произошедшем на лестничной площадке сердце все ещё стучит в районе горла.

— Где пропадала? И не только сегодня? — спрашивает, не отрываясь от конспекта. — Вечно ищу тебя. То не дозвониться, то не дописаться.

Где я была? На свидании. В оранжерее. С ним. А потом… потом в своей комнате сгорала от стыда и какой-то странной, сладкой паники, которую не могла объяснить даже себе. Впрочем, она видела меня в этом состоянии.

— Да так… — бормочу, утыкаясь в распечатки лекции. — Дела.

Имя проносится в голове само, без спроса. Дамьен. От одной мысли по плечам разбегаются мурашки — не холодные, а тёплые, щекочущие. В желудке спазм, но не болезненный, а волнительно-приятный. Перед глазами, будто навязчивая картинка, всплывает то мгновение в новой студии: его лицо в сантиметрах от моего, выступающие скулы, бездонные глаза, и губы… его губы на моих. Сперва нежные, потом — грубые, властные. И запах Чернышевского, он поселился в носу. Я до сих пор чувствую его.

— Лилия?

Голос Сорокиной возвращает меня в аудиторию. Преподаватель что-то монотонно бубнит у доски.

— Ты меня слушаешь?

— Да, да, слушаю, — киваю слишком быстро.

Инга прищуривается. Её зелёные глаза становятся пристальными, сканирующими.

— А Чернышевский? — выпаливает вдруг. — Он не пристаёт? После того, как в клубе вы… танцевали.

Вопрос бьёт прямо в точку. Я вздрагиваю. Кажется, подруга заметила это.

— Нет… то есть… — запинаюсь, ощущая, как по лицу разливается жар. Предательский румянец выдаст с головой. Нужно сказать хоть что-то, иначе подозрения только укрепятся. — Мы… мы виделись за пределами универа.

Слова выскакивают, прежде чем я успеваю их обдумать.

Сорокина каменеет. Буквально. Её рука с ручкой застывает над конспектом. Она медленно поворачивает ко мне голову.

— Виделись, — повторяет без интонации. — Как «виделись»?

— Ну… свидание, — объясняю ей, уже жалея, что открыла рот. — Дамьен… пригласил. Вернее, я его пригласила. Ну, потому что он помог, и…

Я тараторю, запутываясь в собственных объяснениях. Рассказываю про кафе и ярмарку. Про оранжерею почему-то молчу. И ещё утаиваю главное. Поцелуи. Про то, как моё тело отозвалось. Это слишком личное, интимное. Моё. Даже думать об этом — всё равно что выставить душу на всеобщее обозрение. Тяжело спрятать эмоции.

Инга слушает, не перебивая. Но её лицо меняется. Сначала просто удивление, потом — недоверие, и наконец — холодная, почти материнская тревога.

— Лиля, — перебивает меня. Голос у неё стал низким, серьёзным. — Ты в курсе, что Дамьен Чернышевский не ходит на свидания?

Я моргаю.

— Что?

— Не ходит. Вообще. Это не его уровень. Он берёт то, что хочет, и не тратит время на «кофе и разговоры». Это нереально. Невозможно. — подруга смотрит на меня так, будто я объявила, что земля плоская. — Не верь ему. Он мастерски умеет пудрить мозги. Создавать нужную картинку.

Сорокина внезапно хватает меня за руку и крепко сжимает.

— Послушай меня. Ты слишком… ты же сама знаешь, какая ты. Наивная. Невинная. Такую, как ты, он сломает, не моргнув глазом. Поиграет и выбросит. И ты даже не поймёшь, когда это случится.

Её слова — как ушат ледяной воды. Они должны пугать. И они пугают. Но где-то глубоко внутри, в самой укромной и, наверное, глупой части моей души, поднимается тихий бунт.

— Ничего не сломает, — произношу, только звучит это слабо. — И второго свидания не будет.

Говорю это Ингe. А сама мысленно добавляю: «Но с ним… с этим Демоном… всё возможно.»

Подруга вздыхает и отпускает мою руку.

— Ладно. Только будь осторожнее, ясно? — потом её выражение лица снова меняется, становится озабоченным, отстранённым. — Кстати, после пар мне по делам. Не жди, окей?

— Окей, — киваю. — Мне всё равно сначала домой нужно. Краски докупить. Потом уже в общагу.

Лекция тянется мучительно долго. Мысли постоянно уплывают то к улыбке Дамьена, то к тревожным словам Инги. Когда, наконец, звенит звонок, я собираюсь быстрее всех и почти вылетаю из аудитории.

Домой. Мне нужно домой. Там тишина и картина.

Мама, как я и предполагала, ещё на работе. Захожу в квартиру, и чувство облегчения накатывает волной. Скидываю куртку, стремглав несусь в свою комнату, к шкафу. Сердце колотится уже не от страха, а от предвкушения.

Я достаю холст. Он стоит прислонённый к внутренней стенке, прикрытый старой простынёй. Снимаю покрывало.

Портрет.

Его портрет. Его ещё долго рисовать. Немало штрихов надо добавить. Знаю, что нужно подчеркнуть — не только угрюмую линию бровей и насмешливый изгиб губ. Нет. Нужно вытащить наружу то, что прячется в глубине этих чёрных глаз. Все видят в нём только тьму. Один сплошной, безотрадный чёрный цвет.

А я вижу целую палитру.

Умбра жжёная — для теней под глазами, следы бессонных ночей или давней боли. Тёмный ультрамарин с крошечной каплей фиолетового — для той самой глубины во взгляде, которая кажется бездонной. И где-то на самом дне, едва уловимо, кадмий красный, светлый — тлеющий уголёк. Тот самый, что вспыхнул, когда он смеялся. Или когда смотрел на Грома в приюте.

Я беру кисть, смешиваю краски на палитре. Весь мир сужается до холста, до игры света и тени на воображаемом лице. Вкладываю в каждый мазок своё смятение, свой страх, и то тёплое, волнующее чувство, которое не могу назвать.

Теряю счёт времени. Часы пролетают незаметно. Меня возвращает в реальность лишь знакомый звук ключа в замке и шаги в коридоре. Мама!

Я вздрагиваю, как школьница, пойманная за рисованием на уроке. Быстро набрасываю простыню на холст и задвигаю его обратно в шкаф.

Сердце бешено колотится — не от страха разоблачения, а от того, что прервали самый важный, сокровенный процесс.

— Лиличка, ты дома? — доносится с кухни мамин голос.

— Да, мамуль! Сейчас выйду!

Вечер проходит в привычном, уютном ритме. Ужин, разговоры о предстоящем дне рождения. Мы строим планы — торт, её фирменные драники, вечер кино. Напоминаю, что вырвусь на пару часов с подругой, и мама, как всегда, пытается сунуть мне денег, а я, как всегда, отказываюсь. Всё это — мой якорь. Мой нормальный, светлый мир.

Уже позже еду в общежитие. Решаю не оставаться с ночёвкой дома — утром рано вставать, чтобы успеть на первую пару. Маршрутка высаживает меня у метро, и я иду знакомой дорогой к общаге. Улицы почти пусты. Фонари отбрасывают жёлтые круги света на мокрый асфальт. Я закутываюсь в куртку, погружённая в свои мысли — о портрете, о его глазах, о словах Инги.

И не сразу замечаю шаги. Не просто эхо моих собственных. Другие. Тяжёлые, неспешные. Я ускоряюсь, сворачиваю в переулок — это короткая дорога. По спине пробегает холодок.

Я оборачиваюсь. Двое. Парни в тёмных худи, капюшоны надвинуты на лица. Они идут метрах в десяти от меня.

Сердце начинает биться чаще.

Не паникуй! Просто идут по своим делам!

Но они догоняют. Быстро. Вот уже поравнялись со мной — один справа, другой слева, их плечи почти касаются моих.

— Девочка, не подскажешь, где ближайшая аптека? — сипло спрашивает тот, что повыше.

Инстинкт кричит «опасность» прежде, чем я успеваю что-то сообразить. Пытаюсь рвануться вперёд, но они уже хватают меня. Крепко, без церемоний. Один за одну руку, другой за вторую. Дыхание перехватывает от шока и внезапной, дикой боли в плечах.

— Отстаньте! — вырывается крик.

Они не говорят ни слова. Просто тащат. В сторону заброшенной стройки, что виднеется в конце переулка. Там темно, пусто, только остова будущего здания и кучи мусора.

— Отпустите! Помогите! — ору во всю глотку, брыкаясь, стараясь вывернуться. Паника заливает всё внутри. Мне удаётся рвануть так, что один из них на секунду теряет хватку. Но второй успевает схватить меня за волосы у самого затылка и дёрнуть, с такой силой, что в глазах темнеет.

Падаю. Колени и ладони с размаху врезаются в асфальт. Боль острая, жгучая. Щёку щиплет — это царапина. Во рту солоноватый привкус крови — сильно прикусила губу.

Но ужас гонит меня дальше. Я пытаюсь встать, отползти. Но они цепляются за ноги, за лодыжки, и снова тащат, теперь уже по земле. Куртка задирается вместе с кофтой, гравий режет кожу.

— НЕТ! НЕ НАДО! — мой крик теперь нечеловеческий, полный животного ужаса. Я бьюсь, царапаюсь, но их руки — как капканы. Стройка приближается. Её тёмный пролом, как пасть, готовится поглотить меня.

И в этот момент кромешного, всепоглощающего страха в голове, разрывая панический туман, проносится только одна чёткая, ясная мысль, похожая и на молитву, и на проклятие одновременно:

Дамьен…