Глава 47

ЛИЛИЯ

Проходит почти месяц.

Я могу с уверенностью сказать — этот месяц лучший в моей жизни. Не самый лёгкий, не самый простой, но самый... настоящий.

Все эти недели я утопала в заботе Дамьена. Не в той показной, дорогой, что сковывает, а в тихой, повседневной.

Чернышевский научился заваривать мне чай, когда я допоздна сижу за эскизами. Знает, какую начинку предпочитаю в круассанах. Наблюдает, пока читаю конспекты. Помогает, если что-то не понимаю. Парень он умный.

А Дамьен... Дамьен утопал во мне все эти недели. В моей нежности, которой я не стесняюсь. В моей открытости, когда рассказывала о своих глупых детских страхах и мечтах. Слушал. Внимательно, не перебивая.

Его демоны... они никуда не делись. Но они будто подружились со мной. Раньше они вырывались наружу резко, сокрушая всё вокруг. Теперь же чаще всего спят, как сторожевые псы, и только изредка рычат, когда кто-то смотрит на меня слишком долго.

И даже тогда Дамьен сначала сжимает мою руку и потом поворачивает голову, заставляя незнакомца потупить взгляд.

Мы ходим на свидания. Не в клубы, а в кино, где он весь сеанс держит мою руку на своём колене. Он забирает меня после пар, и ему плевать на шепотки и взгляды в университетском коридоре. Для него существуем только мы с ним. И ещё братья.

И даже с ними... что удивительно, мы подружились. Виктор однажды принёс мне справочник по анатомии для художников — «Чтобы мышцы на твоих портретах не выглядели как варёные макароны».

Макс же подшучивает, но в его насмешках теперь только привычное баловство. Я очень надеюсь, что их хорошее отношение — не показуха. Кажется, они просто видят, что Дамьен... стал другим. Не мягким — никогда. Но более... цельным.

Он, конечно, не превратился в идеального парня из журнала. Ревность — она иногда заставляет его брать мой телефон, листать переписки. Но Чернышевский никогда не комментирует, не устраивает сцен. Он просто... проверяет. И я получила то же право. Он не прячет от меня свой телефон. Я знаю пароль. Мне всегда известно, где он. Это наш негласный уговор: баланс во всём.

И сегодня... сегодня я собираюсь сделать шаг. Важный. Решительный. Я пригласила его в свою студию, чтобы устроить романтический вечер. Но это не просто вечер. Хочу быть его не только душой, но и телом. И я не сомневаюсь. Ни на секунду. Он должен быть первым. Единственным.

Я расстелила на полу среди картин мягкое пушистое одеяло, раскидала кучу подушек — получился островок уюта посреди творческого хаоса. Сама приготовила ужин. Накрыла маленький столик белой скатертью, расставила тарелки, бокалы. Получилось... красиво.

А ещё я уговорила его быть моей натурой. Чтобы потом перенести этот набросок на большую картину, которую пишу уже давно. Ту самую.

И вот я слышу шаги на железных ступенях пожарной лестницы. Дамьен поднимается.

Моё сердце делает кульбит. Я быстренько зажигаю одну за другой десятки свечей, расставленных по всему помещению. Пламя отражается в стёклах оранжереи, в банках с кистями, зеркалах. Романтично. Так, как я всегда видела в мечтах.

Я выбегаю ему навстречу на маленький балкончик. Бросаюсь к нему, прижимаюсь всем телом, впитывая то неповторимое, острое тепло, которое исходит от него.

Чернышевский обнимает меня в ответ. Его губы растягиваются в широкой, настоящей улыбке. Он стал часто улыбаться. Часто смеяться — низким, грудным смехом, от которого у меня всё внутри тает.

— Заходи, — говорю я, но, когда Дамьен делает шаг, не пускаю.

— Постой!

Обхожу его, запрыгиваю на спину, обвиваю руками шею. Он без единого звука подхватывает меня под бёдра, привычным жестом, будто мы так делали сто раз. Я прикрываю ему глаза ладонями.

— Ничего не видно, малыш, — ухмыляется.

— Так и надо. Иди прямо. Не бойся, не упадёшь.

Дамьен послушно шагает. Я его штурман. И вот мы уже у двери. Чувствую, как он напрягается, стараясь не задеть дверной косяк, переступая порог. Потом останавливается посреди комнаты.

— Можно смотреть? — в его голосе играют нотки того самого мальчишки, который ждёт сюрприза.

Я медленно убираю ладони.

Он замирает.

Чёрный взгляд скользит по мерцающим свечам, по накрытому столику, по островку из подушек, по моим картинам, освещённым этим дрожащим золотым светом.

У него на лице нет привычной оценки или даже восхищения. Там... что-то другое. Более глубокое. Как будто он видит не просто обстановку, а кусочек моей души, выложенный перед ним, и не знает, как на это реагировать.

— Нравится? — спрашиваю, наслаждаясь каждой секундой немого изумления Чернышевского.

Его глаза встречаются с моими. И он не отвечает. Сначала наклоняется, задерживает взгляд на моём лице, и в нём я читаю то, чего Дамьен никогда не скажет вслух: благодарность за терпение. За выбор остаться.

И его поцелуй начинается не с губ. Он начинается с выдоха, тёплого, с дрожью, с тихого, неозвученного «спасибо», которое растворяется в миллиметре воздуха между нами. Потом красивые губы касаются моих. Осторожно. Благоговейно. Будто Дамьен боится расплескать то, чем переполнен до краёв.

В этом прикосновении — нежность, которая держит, а не требует. Большие ладони бродят на моей спине.

Но благодарность — живое, пульсирующее чувство. Она не может долго оставаться тихой. Поцелуй углубляется, становится плотнее и увереннее.

В нём просыпается страсть — не рваная, не жадная, не та, что рождается из голода. А та, что вырастает из ценности. Из тихого, почти священного осознания: ты держишь в руках не трофей, а сокровище, и потому не стремишься присвоить, а бережёшь.

Он целует меня так, будто каждая секунда нашего соприкосновения — подарок. Будто я — хрупкое, невероятное чудо, которое всё ещё боится потерять.

И в этом поцелуе сливается всё сразу: признательность за прошлый месяц, нежность к этому моменту и жгучее, нетерпеливое желание будущего, в котором не существует «он» и «я», а есть «мы».

Но я осторожно отстраняюсь. Кладу ладонь ему на грудь, ощущая под пальцами бешеный стук сердца Дамьена.

— Ужин остывает, — улыбаюсь, мои губы горят. — И ты обещал попозировать.

Нехотя отпускает меня, в его глазах — досада.

Я толкаю Чернышевского к столику, усаживаю. Он откидывается на спинку стула, поза говорит о расслабленности. Но взгляд... взгляд всё ещё прикован ко мне.

— Пахнет потрясающе, — глубоко вдыхает, и его ноздри чуть вздрагивают.

— Я старалась, — накладываю ему лазанью, ставлю тарелку перед ним и замираю в ожидании.

Он подносит вилку ко рту, пробует, его веки опускаются.

Я наблюдаю, как идеальное лицо меняется. Напряжение в челюсти сходит, губы разглаживаются, между бровей исчезает привычная складка. Он глотает и открывает глаза. В них чистое удовольствие.

— Самая вкусная лазанья в моей жизни, — произносит, и я знаю, он не льстит.

— Я рада! — радость бьёт во мне фонтаном, тёплым и искристым.

Мы едим, разговариваем о пустяках. А дальше переходим к более серьезному.

— Завтра после лекций поеду на собеседование, — пробую тирамису.

Он застывает с вилкой в воздухе.

— Зачем тебе работать?

Моргаю. Вопрос кажется настолько странным, что я на секунду теряюсь.

— Чтобы были свои деньги. Чтобы помогать маме. Чтобы...

— Если дело в деньгах, — перебивает ровным, безапелляционным тоном, — я же открыл на тебя карту. Трать сколько душе угодно.

— Но... — во мне тут же поднимается волна протеста. Независимость. Гордость. Всё, чему меня учили.

— Никаких «но», — Дамьен хмурится, и в этой лёгкой гримасе нет злости, есть... убеждённость. — Твоя мечта — стать знаменитой художницей. Так? Рисуй в своё удовольствие. Работа будет отнимать и силы, и время, и вдохновение. Ты ещё и учишься. Тебе нельзя выгорать от усталости. Иначе твой талант останется нераскрытым. Этого хочешь?

Открываю рот, чтобы возразить, но слов не нахожу. Потому что он прав. Я видела, как моя знакомая, талантливейшая девушка, забросила живопись, потому что работа официанткой высасывала из неё всю жизненную силу. У неё просто не оставалось энергии творить.

— Не забывай про правила, — напоминает. — Я даю тебе уют. Безопасность. Защиту. Ответственность за тебя на мне. Это моя часть договора.

Правила. Этот месяц всё было хорошо, потому что мы их соблюдали. Я даю ему веру и терпение. Он даёт мне... всё остальное. Это не просто его прихоть, а структура, на которой держатся наши отношения.

— Ладно! — сдаюсь. Не потому что покорна. Потому что признаю его логику. В этом тоже часть нашего равноправия. Я могу принять его аргумент, если он разумен.

Чернышевский улыбается, победоносно, и целует меня в щёку, намеренно пачкая её кремом от тирамису.

Я взвизгиваю от неожиданности, а потом начинаю хохотать. Набираю крем на палец и, прежде чем Дамьен отреагирует, размазываю ему по носу. И тут же вскакиваю со стула, пускаясь наутёк.

Начинаются догонялки. Мы носимся между мольбертами, огибая стеллажи с красками. Я хихикаю, он издаёт низкое, рычащее «сейчас ты у меня получишь!». Наши взгляды постоянно находят друг друга в полумраке, подсвеченном свечами. В них — азарт, веселье, та самая, лёгкая, беззаботная радость, которой в его жизни было очень мало.

Дамьен, конечно, ловит меня. Он быстрее, сильнее, проворнее. Обхватывает сзади. Я брыкаюсь. Он щекочет меня, а затем, когда уже задыхаюсь от смеха, начинает целовать. В щёку, в шею, в ухо, в уголок губ. Эти поцелуи стремительные, горячие.

Мы наслаждаемся моментом сполна, как два ребёнка, нашедших в заброшенном саду волшебную поляну.

Но прежде чем эти поцелуи перейдут в нечто большее, я выскальзываю из его объятий и усаживаю Чернышевского на стул посреди комнаты.

— Ты — моя модель, — стараюсь говорить строго, но в голосе всё ещё дрожит смех. — Не двигаться.

Я подхожу к большому мольберту, беру уголь. Мой план прост: быстрый, живой набросок. Поймать его вот таким — растрёпанным, с глазами, полными тёплого, живого огня.

Но Дамьен не теряется. Как только делаю первый штрих, проводя линию его плеча, он ленивым, нарочито медленным движением начинает расстёгивать пуговицы на своей чёрной рубашке. Одна. Другая. Третья. Ткань расходится, открывая крепкую, бронзовую от загара кожу, рельеф мышц груди, чёткие линии пресса. Я замираю с углём в пальцах. Дыхание сбивается.

Чернышевский не говорит ни слова. Просто смотрит на меня. Его взгляд тяжёлый, намеренный, полный того самого, немого вызова, который я знаю так хорошо.

Заставляю себя опустить глаза на бумагу. Делаю следующий штрих. Потом ещё один. Но чувствую тёмный взгляд на себе.

Моё тело отвечает — по спине бегут мурашки, внизу живота разливается знакомое, томное тепло. Я рисую, но моя кожа горит, будто его ладони скользят по ней.

Не выдерживаю. Мне нужен предлог, чтобы прикоснуться к Дамьену.

— Не меняй позу, пожалуйста, — откладываю уголь. Подхожу к нему, якобы мне необходимо поправить положение его плеча.

Я останавливаюсь перед ним. Поднимаю руку и осторожно, кончиками пальцев, провожу по его ключице, потом по мощному изгибу плеча.

Кожа Чернышевского горячая, гладкая, под ней играют упругие мышцы. Я чувствую, как по его телу пробегает мелкая дрожь.

— Не могу, — выдыхает хрипло. — Не способен усидеть на месте.

— Почему? — спрашиваю шёпотом, уже зная ответ.

— Потому что до одури хочу тебя, — прямо, без намёков, без игр. Его чёрные глаза сверкают, в них нет места ничему, кроме этого желания, чистого, животного, обнажённого.