Глава 41 Марта

В крошечной комнате так много мебели и так мало свежего воздуха, что спазм сжимает горло. Некуда деться, спрятаться никуда – тесно и темно.

Роман Георгиевич прижимает меня к единственному не занятому мебелью клочку стены. Его ледяные пальцы касаются бедра, а я понять не могу, почему на мне чулки и платье с разрезом до самой поясницы.

Чужие холодные руки задирают юбку, горящие глаза напротив, и влажные поцелуи на щеке оставляют гадливое ощущение – словно липкая змея по мне ползёт, и страшно так, что хочется выть.

– Нет-нет, пожалуйста… отойдите! – я упираюсь руками в твёрдую грудь, но она тут же превращается в податливое желе, в котором вязнут пальцы. Меня утаскивает в тёмную пучину, и всё, на что оказываюсь способной: орать о том, что никогда не пойду на его условия.

И тут же просыпаюсь.

Сердце колотится с такой силой, что из-за его грохота почти ничего не слышу. Кровь шумит, во рту сухо, и я моргаю, пытаясь понять, где я и что со мной происходит.

– Марта? – встревоженный голос Марка возвращает меня к жизни, гасит дурные мысли и стирает последствия жуткого сна.

Моргаю часто-часто и только по влаге на щеках – горячей, жгучей – понимаю, что плачу.

– Я уснула? – озираюсь по сторонам, за окном ночь, а мама наверняка уже волнуется. – Сколько я проспала? Ой, мне идти нужно…

Но куда там.

– Никуда ты не пойдёшь, – я ни разу не слышала, чтобы в голосе Марка было столько льда. Он сковывает меня, заставляет замереть, и я впервые допускаю мысль, что могла проболтаться во сне.

А что если действительно проговорилась? О таком даже думать страшно, но по глазам Марка понимаю: всё хуже, чем я могла себе представить.

Что же делать? Я ведь так и не решила, рассказывать ли Марку об его отце или трусливо спрятаться в норку. Я только одно решение приняла – чёткое и бескомпромиссное – и мне стало легче. Но оно касается моей дальнейшей работы, и точно знаю: в дом Орловых больше не вернусь ни за какие коврижки, но ни о чём больше не думала.

Но оказалось, что моя давняя смешная привычка болтать во сне сыграла со мной злую шутку, и теперь Марк смотрит на меня, сверкая глазами, и чего-то ждёт.

– Марта, что тебе снилось? Это важно.

– Я не помню, – вру от всей души, а внутри всё сжимается.

От взгляда Марка, недоверия, в нём сквозящего, от того, что приходится его обманывать.

И вдруг понимаю: не могу больше. Не хочу. Со лжи отношения не начинают, а Марк, как никто другой, достоин того, чтобы знать правду о своём отце. Только страшно. Что если…

– Ты мне не поверишь, – отвожу взгляд, чтобы не выдать своего расстройства и истинных эмоций.

Во рту солоноватые капли смешиваются со слюной, и я сглатываю железный привкус, но избавиться от панической тошноты не выходит.

– Что ты скрываешь? Расскажи.

В голосе Марка появляется теплота и та особенная эмоция, в которую хочется закутаться, как в тёплый плед. Марк хочет, чтобы я ему доверяла, а мне просто необходимо хоть кому-то довериться, потому что слишком устала в одиночку обо всём этом думать:

– Марк, я не знаю, что случилось с твоим отцом, он… – и зажмурившись, выдаю на одном длинном выдохе: – Он предложил мне стать его любовницей.

Пока Марк переваривает сказанное, меня будто бы прорывает. Не могу больше молчать – после сказанной сути оказывается так просто вытащить на волю детали.

Я забиваюсь в угол, сжимаюсь в комок и так, не глядя на Марка, пересказываю в подробностях всё, о чём говорил его отец. Как сулил мне горы золотые, на что намекал, какие слова для этого выбирал и что пообещал в случае моего несогласия.

С каждым сказанным словом меня будто бы отпускает. Становится неважным, поверит ли Марк. Даже если он сейчас обзовёт меня лгуньей и вышвырнет из машины, я к этому готова, но мне определённо становится легче.

Я словно бы вскрыла огромный нарыв, сковырнула болячку и теперь чувствую облегчение. Даже обида отходит на второй план – больше ничего не чувствую. Мне хорошо.

Стихают последние слова, отпускает дрожь, и я медленно оборачиваюсь к Марку. Он совсем рядом и одновременно очень далеко. Слишком далеко. Мои пальцы болят от того, как крепко я сжимаю их в кулаки, кожа на ладонях саднит от впивающихся в неё ногтей – не удивлюсь, если там останутся кровавые полумесяцы.

– Марк, – осторожно касаюсь его плеча, глажу дрожащими пальцами, но Марк не двигается.

Неужели не верит? Впрочем, это же его отец, Марк наверняка любит его, а тут я со своей правдой. Но никакой другой у меня нет.

– Я не знаю, что сказать, – Марк поворачивается, а глаза, как у умирающей собаки – больные и печальные. – Мне подумать нужно.

На последнем слове голос его срывается, а мне так страшно, что это конец.

Но руки Марка тянутся ко мне, и моё лицо оказывается в захвате жёстких ладоней.

– У меня впервые нет слов, – Марк упирается лбом в мой и дышит часто-часто, будто бы только что переплыл Ла-Манш.

– Марк, я не обманывала тебя, я бы не смогла о таком врать. Зачем мне? – слова из горла вылетают с трудом, и приходится выталкивать их из опухшей гортани, а нижняя челюсть немеет, отказывается слушаться. – Он… он жуткий человек. Я уволюсь, я уже приняла решение. Завтра поговорю с твоей мамой. Больше не выдержу, это трудно. Слишком трудно для меня.

Моя речь бессвязная, но искренняя, и я тороплюсь всё-всё рассказать Марку, потому что не знаю: вдруг это последние наши минуты вместе. Его молчаливость понятна, хотя и пугает до чёртиков.

– Марта, помолчи. Просто помолчи, а? – и чтобы уж наверняка, Марк меня целует и это первый поцелуй, случившийся между нами, который несёт в себе боль.

Я жадно хватаю ртом воздух в редких перерывах, чтобы снова, на каком-то бешеном адреналине, впиться в губы самого лучшего парня в моей жизни.

Впервые мне страшно потерять человека, мужчину – это очень острое и слишком болезненное чувство. Сама не понимаю, когда и как я оказываюсь верхом на его коленях, а горячие ладони оглаживают мои бёдра, и от прикосновений этих больно и радостно одновременно.

– У меня не получается тебе не верить, – Марк задыхается, но я снова целую его, прикусываю нижнюю губу, заставляю замолчать. – Но и варить страшно. До чёртиков.

Моя голова кружится, Марк исследует пальцами моё тело сантиметр за сантиметром, и это не попытка овладеть мной, не желание быть во мне – это наше совместное желание убежать от реальности. Без слов объяснить друг другу что-то.

Я упираюсь лбом в плечо Марка, он тяжело дышит, а я грешным делом думаю, что если у нас такой пожар от простых поцелуев, то, что будет если случится нечто большее.

А оно обязательно случится – в этом у меня нет сомнений. Я цепляюсь за эту мысль, и она даёт надежду, что ещё не всё кончилось.

– Ты не будешь делать глупостей? – спрашиваю, перетекая на сиденье, оправляю истрёпанное платье.

Лицо Марка похоже на каменную маску. Он даже не смотрит на меня, просто отрывисто кивает. Я касаюсь пальцами его щеки, а она ледяная.

– Марк, посмотри на меня, пожалуйста.

Он улыбается. Честное слово, улыбается, но я никогда не видела улыбки страшнее. От неё бросает в ледяную дрожь.

– Я уже тысячу раз пожалела, что рассказала тебе всё.

– Ты правильно сделала, – тянется, целует меня в лоб и, резко отстранившись, распахивает дверцу машины.

Пора идти домой, пора спать и не думать уже обо всём этом, но вряд ли сегодня у меня это получится.

Оказавшись на улице, я ёжусь от прохладного ночного воздуха, кожа моментально покрывается мурашками, а Марк подходит совсем близко, но не обнимает.

– Чёрт, курить хочется, – замечает в пустоту и обхватывает ладонью мой затылок. – Ты правильно решила не выходить больше на работу.

– Думаешь?

– Уверен.

– Мама… мы справимся. Как думаешь?

– Обязательно, – неожиданно тепло улыбается, и я ему верю. – Я утром позвоню, поедем позавтракаем. Будь готова.

– Будет исполнено.

Марк хрипло смеётся, целует меня напоследок и будто бы отталкивает от себя.

– Спокойной ночи, Дюймовочка.

– Спокойной ночи, Марк Романович. Не делайте глупостей, хорошо?

– Ты это уже говорила, – усмехается и отходит на шаг. – Я постараюсь.

И, не сказав больше ни слова, скрывается в машине, слишком сильно хлопает дверцей, от чего я вздрагиваю, и, ударив по тормозам, оглушает округу рёвом взбесившегося мотора.

Несколько секунд и двор снова погружается в тишину, а я ещё стою, до боли в глазах вглядываюсь в густую темноту.

Будь осторожен, Марк. Будь осторожен.

* * *

– Марта… – мама выходит на улицу и накидывает мне на плечи свою шаль. Она часто так делала, когда мне было особенно тоскливо. А ещё протягивает небольшой термос и поясняет: – Чай с мёдом. Мне кажется, тебе не помешает.

И вроде бы было выпито его и без того много, но чай из термоса – это прелесть и именно та забота, которая способна вытащить из любой чёрной дыры.

– Давай посидим тут, да? На лавочке, – улыбается мама и целует меня в висок. – Такой вечер чудесный, воздух сладкий. Всё равно бодрствуем, так чего маленький пикник не устроить?

И правда, мысль здоровская, и я с радостью откликаюсь на эту идею, хотя уже поздно, но спать совсем не хочется, а вот устроить внеплановое развлечение – почему бы и нет?

– Давай посидим, поболтаем. Как раньше, помнишь?

Мама обнимает меня за плечи, я кладу голову ей на плечо и грею руки о тёплый термос. Пахнет липой, сочной травой, ночью и почему-то морем.

«Я влюбилась», – говорю, а мама вздыхает и целует меня в макушку.

Снова чувствую себя первоклассницей, которая тыкалась когда-то маме в живот и с придыханием рассказывала, с каким красивым мальчиком её посадили. Мою первую любовь звали Толик Кривоносов, он носил за мной до дверей подъезда портфель, а потом влюбился в Машку Сидоркину и уже ей дарил всё своё внимание. И вообще, к концу первого класса я окончательно убедилась: Толик Кривоносов – тот ещё ветрогон и бабник.

– Ты у меня уже совсем взрослая. Время так быстро летит.

– Оказывается, взрослеть иногда трудно и больно.

– Все через это так или иначе проходят, – «утешает» меня мама, но она права.

– Мам, скажи честно, тебе не нравится Марк?

Этот вопрос меня мучает, царапает изнутри – когда ты влюблён, больше всего хочется, чтобы весь мир делал то же самое, но сегодня я чётко поняла: мама едва сдерживалась, чтобы не наговорить грубостей. Марк первый, кого я познакомила с семьёй, и всё вышла, откровенно говоря, по-дурацки, но хотелось, чтобы всё прошло мирно, а оно нервно получилось.

Мама молчит, а я поднимаю голову и смотрю на её напряжённый полупрофиль. Мама думает, подбирает слова, а я жду её вердикта.

– Он… неплохой парень, – наконец говорит и забирает у меня термос. – Конкретно к нему у меня нет особенных претензий, хотя он и бабник. Просто я очень боюсь, что он тебя обидит. И ещё не верю в эту историю с фиктивными отношениями. Прости, не хочу тебе врать. Если ты влюбилась, это хорошо, но отключать мозги совсем необязательно.

– Любовь и трезвый ум не всегда синонимы.

– Уж мне ли не знать? – улыбается, но улыбка выходит горькая, а в глазах мелькает грусть. – Может быть, люби я твоего отца чуть меньше, всё было бы иначе, – вздыхает мама и пьёт чай, зажмурившись.

Кажется, она вот-вот разрыдается, и я понимаю, что поступок моего отца, его смерть и проблемы, после этого начавшиеся, – её незаживающая рана.

– Мам, зачем он так с нами, а? Можно ведь было вместе что-то придумать, найти выход.

– Я не знаю, честно, – мама всё-таки и на свои плечи накидывает край шали. – Мне обидно только, что слепой такой оказалась, но за всё нужно платить. И я плачу, во всех смыслах этого слова, но скоро это всё закончится. Ты же в курсе, что нам остались только две выплаты по кредиту?

Это настолько радостная новость, что у меня дыхание от счастья перекрывает. Взвизгиваю, обнимаю маму, крепко к ней прижимаюсь и говорю, что она у меня умница, всё у нас будет хорошо, а дальше будет только лучше.

– И на Марка ты зря зуб точишь, потому что, если бы не он, никакой клиники «Здоровое сердце» мы бы не увидели, как своих ушей. И операции.

Мама мрачнеет, признаётся, что до чёртиков её боится, но всё-таки в её глазах мелькает благодарное тепло.

– Говоришь, Марк подсуетился? – бормочет и смотрит куда-то мимо меня.

– Да, у него там связи какие-то, сама бы я туда никогда не попала. В клиники такого уровня непросто оказаться. Но тебе там помогут, обязательно. Чик-чик и будешь, как новенькая. Твоё сердце ещё сто лет прослужит, точно тебе говорю!

Я говорю воодушевлённо, потому что действительно в это верю. Пусть никто не живёт вечно, но и умирать раньше времени не нужно.

– М-да уж… похоже, он не в своих родителей пошёл, – и помолчав немного, добавляет: – Кстати, если с кредитом мы почти закончили, тебе нет смысла уже работать у Орловых. И знаешь ещё что? Мне звонила тётя Лариса и сказала, что сможет мне помочь с работой. Оказывается, мои знания корейского нынче очень востребованы.

Моя мама умница, только поступок отца выбил её из колеи. Пришлось забыть всё, что она знала в прошлой жизни, но сейчас вокруг нас, кажется, появляется свет новых возможностей.

– Муж Ларисы начал поставки косметики корейских брендов – сейчас это оказывается самый тренд – и ему нужен переводчик технической и юридической литературы. Представляешь?

Мама кажется очень счастливой, а я счастлива за неё.

– Пока я конечно не смогу работать в полную силу, но переводить документацию и консультировать его дистанционно смогу, – мама щёлкает меня по носу, говорит, что очень любит и снова кажется наполненной жизнью.