Глава 42 Марк

Я мчу вперёд на такой скорости, что от аварии меня спасает, наверное, только чудо, подарившее мне, дураку, пустые дороги в этот поздний час. Когда становится совсем невыносимо, а кислород в салоне словно бы выкачали, я выкручиваю руль в сторону, торможу у обочины рядом с полулысым перелеском и, даже не поставив машину на сигнализацию – да что там! Даже дверь толком не заперев, – я иду туда, где редкие высокие деревья упираются темнеющими на фоне ночи стволами в небо.

Если внутри горит пожар, и эмоции выплёскиваются через край, нужно уйти подальше от мира и, хотя бы проораться.

Кажется, сейчас именно такой момент.

Я бреду вперёд, и что-то хрустит под ногами, ломается. Несколько раз спотыкаюсь, чуть не падаю, но упрямо иду вперёд. Мои ноги живут своей собственной жизнью, волокут меня куда-то, а мозги в этот момент пытаются работать, но их раз за разом замыкает, только искры вокруг летают.

Он предложил мне стать его любовницей.

Любовницей…

Предложил…

Твой отец…

Слова Марты обрывками в моём сознании то вспыхивают, то снова гаснут, но ни на секунду не оставляют в покое, вытесняя собой всё. В голове вакуум, и только эта хрень на повторе.

Я не знаю, как её потушить, не понимаю, что должен сделать, чтобы немного прийти в себя, не наломать дров, не разрушить всё под чистую. В горле кислота, в венах огонь, и я останавливаюсь в центре какой-то поляны, где лишь контуры кустов и стволы деревьев вокруг, поднимаю голову к ночной синеве и, зажмурившись, ору, что есть мочи.

Больно ли мне? Нет.

Мне зло и пусто, отвратительно, мерзко. Почему-то пахнет падалью, и даже крик не приносит должного облегчения.

Отец был единственным человеком в моей жизни, которому я мог доверять. Единственный, в кого я верил, на кого хотел равняться, кем хотел быть. И сейчас привычная, выстроенная годами реальность рассыпается трухой, а привычные идеалы рушатся с оглушительным грохотом. Мне кажется, кто-то подложил бомбу под постамент, и теперь вокруг меня разлетается мраморное крошево.

Внутри, где-то на задворках сознания, бьётся слабая малодушная мысль: Марта соврала. Придумала зачем-то этот звездец, чтобы…

Чтобы что?

Мне очень хочется верить, что отец бы не поступил так с единственным сыном, но тонкий голосок малодушия глушит лавина осознания: ей не было смысла в этой лжи. Ей от неё ведь никаких преференций.

У любой лжи, любого действия есть смысл и логика – пусть кривая, косая, вывернутая наизнанку, но логика. Я привык видеть её везде, потому что вот именно так заточен мой мозг, и сейчас он, несмотря на царящий раздрай в душе, кирпичик за кирпичиком громоздит факты, подбрасывает подробности, анализирует и приводит всё к единому знаменателю.

Мысленно я упираюсь лбом в эту стену неопровержимых фактов, бьюсь в неё, но с каждой попыткой найти брешь, кирпичи лишь прочнее становятся.

Оседаю на землю, приваливаюсь спиной к толстому стволу дерева, шершавому и прохладному, и понимаю, что именно в этот момент всё меняется. Вся моя жизнь меняется, и я вновь стою перед выбором, и от него зависит моя дальнейшая судьба.

Мне нужно поговорить с отцом. Нужно ехать домой и попытаться понять, зачем он так поступил. Неужели Марта ему настолько понравилась? Неужели на свете нет других баб, если он не хочет хранить верность? Почему именно она?

Такое бессилие я в последний раз чувствовал в детстве, но сейчас, похоже, придётся сочинять другую сказку.

Мой телефон дребезжит в кармане, и я борюсь с соблазном сбросить звонок, даже не посмотрев имя абонента, но нет. В конце концов, это может быть и по работе.

По работе… похоже, с ней тоже нужно будет что-то решать.

Ну, что ж, у меня хватает мозгов, хватки и упорства, чтобы начать всё заново – диплом и знания у меня никто не сможет отобрать.

Смотрю на экран и тихо матерюсь, потому что только её звонков мне сейчас и не хватало, но потом вспоминаю, что однажды мы договорились будить друг друга среди ночи только по экстраважному поводу. Вдруг сейчас такой же?

– Марк, ты где? – Регина орёт мне в ухо так громко, что приходится убрать аппарат на расстояние, иначе оглохну.

У неё в голосе такая явная истерика, а ещё слёзы, что даже страшно.

– Где я? – осматриваюсь по сторонам, приходя в себя окончательно. – В лесу я.

– Выбирайся из леса и дуй в больницу! – снова орёт Регина, а на заднем плане нарастает шум, который ей приходится перекрикивать.

– Что…

– Нет времени болтать, Марк! Анька наша из окна выпала!

Регина срывается, начинает так горько рыдать, что боюсь: в обморок там хлопнется или всё слезами зальёт.

Анька выпала из окна? Наша Анька? Которая даже гардины сама никогда не меняет, потому что панически боится высоты? Именно та Аня, которая на стул становится с дрожащими коленями? Зачем она полезла на подоконник? Чтобы помахать прохожему рукой? Показать всему микрорайону новую юбку? Или в ней вдруг проснулась хозяюшка, и пришлось срочно мыть стёкла?

Ерунда какая-то.

Вся эта ситуация не укладывается у меня в голове, потому что бывают вещи, в которые невозможно поверить. Они лишены логики, в них нет системы – самый настоящий бред.

Что случилось? Как это произошло? Слишком много вопросов, от которых вот-вот лопнет голова. Если Регина так рыдала, то дела совсем плохи, а если Анька выпала из своего окна на четвёртом этаже, то всё может обстоять ещё хуже. При таком раскладе счастье, что живая осталась.

Хочется громко материться, и я не сдерживаюсь. Выжимаю скорость, матерюсь на всё, что можно, выпускаю пар, и к травме приезжаю почти спокойным.

Ментов я замечаю практически сразу. По характерным взглядам, выправке, одежде, кожаным папкам в руках. Они двигаются особняком, особенно никуда не торопясь, и я стараюсь обогнать их, чтобы успеть первому.

Я хочу понять, что случилось с моей подругой раньше, чем завертится безжалостная машина правосудия.

– Марк, она в реанимации! – Регина, всклокоченная и зарёванная, вылетает мне навстречу, и чуть было с ног не сбивает. От неё пахнет Диором и страхом – нет, самым настоящим ужасом.

Никогда её такой не видел.

– Эй, что ты? Ну, не реви, – Регина повисает у меня на шее, утыкается носом в грудь и, всхлипывая, бормочет что-то бессвязное и почти тут же начинает подвывать.

Неловко хлопаю её по спине, ищу глазами кого-то из парней и замечаю мрачного Олега, сидящего на мягком стуле поодаль. Он… потерянный и разбитый – Олег слишком любит Аньку, чтобы держать лицо. Конечно, любой умник скажет, что мужику неприлично плакать, только не пошли бы эти умники куда подальше?

– Она из своей квартиры выпала? – спрашиваю подоспевшего Женьку, а он мрачно кивает.

– Марк, они сказали, что, скорее всего, она овощем останется. Мозг, лёгкие, почки… там всё всмятку, – рыдает Регина, а я поднимаю голову и смотрю в белый потолок.

Есть ли под ним право на надежду?

– О, менты пожаловали, – шипит Женька и, скривившись недовольно, уходит к потерянному Олегу.

Мне бы тоже к нему подойти, но Регина уцепилась за мой воротник мёртвой хваткой и трясётся в рыданиях. Чёрт, не умею я женщин утешать, когда у самого кавардак в душе.

– Пойдём, Тихомирова, присядем. Ты меня пугаешь.

К счастью, Регина соглашается, размашисто вытирает слёзы, моргает опухшими веками, а длинные ресницы слиплись, что паучьи лапки.

– Марк, – Олег смотрит на меня совершенно мутным диким взглядом и проводит рукой по лицу, словно я могу исчезнуть. – Ты приехал…

– Конечно, друг, куда я денусь? – сажусь рядом, обнимаю его рукой, притягиваю к себе и обещаю на ухо, что мы всё обязательно вывезем. В конце концов, зачем ещё нужны друзья, да? И бабки – это добро у нас водится, вылечим.

Лишь бы выжила, совсем же ещё молодая.

– Если я узнаю, кто это сделал, я его на пятаки порублю, – шипит Олег, а в глазах самый настоящий огонь. – Даже если мне пожизненное влепят, я убью эту сволочь, уничтожу.

– Да вдруг она сама? – предполагаю невозможное, на что и получаю скептический взгляд Олега. – Ну так, в порядке бреда.

– Вот именно, что бреда. Анька бы никогда…

Менты останавливаются неподалёку, ловят медсестру, суют под нос корочки, о чём-то тихо спрашивают, а после переключают своё драгоценное внимание на нашу честную компанию.

Конечно, мы бы легко без него обошлись, но также любой из нас больше всего хочет, чтобы полиция нашла виновного.

Ночь проходит суетно, и что-то будто бы душит. Нас опрашивают, просят никуда не уезжать из города, и уже через несколько часов я чувствую себя измочаленным, полностью высушенным. Нет ни сил, ни желания вообще шевелиться, а ещё в реанимацию не пускают ни за какие деньги, гады. Зато удалось побеседовать с врачом, но никаких прогнозов он не дал, тем более радужных.

– Пойдём, Орлов, покурим, – Регина хватает меня под локоть и уводит в сторону лестницы.

Её шатает от нервов, но на лице такая решимость, что впору восхититься.

Когда оказываемся на улице, я растираю щёки ладонями, ерошу волосы, верчу шеей, чтобы хоть немного напряжения с себя скинуть.

Молчим, но Регина явно чем-то поделиться хочет – её буквально на части распирает.

– Марк, ты в курсе, что у Аньки был… – Регина оборачивается, чтобы избежать лишних ушей и говорит шёпотом: – другой мужик?

Вот те новости. Впрочем, личная жизнь друзей – их дело, и я ж не барышня, чтоб сплетнями баловаться.

– Думаешь это как-то связано?

Регина пожимает плечами, забирает у меня сигарету и смачно затягивается. Мы стоим на заднем дворе больницы, где врачи устроили себе небольшую курилку неподалёку от входа в травмпункт. Я слежу за высоким мужчиной, который при помощи водителя такси как раз ковыляет к нему, морщась от боли.

– Я сначала не придала этому значения. Ты ж меня знаешь, чужие тайны во мне умирают. Я будто бы забыла, веришь? А сейчас… сейчас щёлкнуло в голове и не могу перестать об этом думать. Волнительно.

Регина торопится мне всё рассказать, и голос её срывается на последнем слове.

– Олег знает?

– Ты что?! – машет руками испуганно и чуть было сигарету не роняет. – Я потому и тебя утащила подальше. Женька, сам знаешь, трепло ненадёжное, а Олегу сейчас только этой правды не хватает.

– Знаешь, Тихомирова, когда ты не включаешь режим суки, с тобой очень приятно иметь дело.

Регина изображает пальцами корону на затылке, улыбается, но тут же мрачнеет.

– Я думаю об этом полицейским сказать, – Регина снова затягивается, а мне приходится достать другую сигарету. – Потому что я точно знаю: у них были непростые отношения.

– Непростые отношения у кого хочешь, но это же не повод.

Регина хмыкает и совсем неинтеллигентно вытирает нос тыльной стороной ладони.

– Она рассказывала мне по секрету, что мужик её очень богатый и важный человек, но женат… разводиться вроде не хотел, но Аня горела этой идей, так что могла и вынудить.

– Что ей надо было, а? Почему Олега не бросила?

– Как бы это горько не звучало, но существуют у людей запасные аэродромы… и вообще! Не смотри на меня так, я её верность охранять не обязана, не маленькая она. И ещё. Думаешь, мне легко было хранить этот секрет и Олегу в глаза смотреть? Я чуть на куски от стыда не разлетелась.

Регина скисает и обнимает себя руками за плечи.

– Ты знаешь, кто он?

– Нет, Марк, Анька не говорила, – Регина вздыхает и тушит окурок каблуком брендовых летних сапожек. – Орлов, это ведь мы с тобой отлично знаем, на что бывают способны богатые мужики. Вспомни отца моего хотя бы, а Анька из семьи классом пониже.

– Не включай стерву, Тихомирова.

– Я правду говорю.

– Но это не значит, что меня от неё не тошнит.

– Короче, расскажу, – решительно заявляет Регина и достаёт из сумочки ключи от своей машины. – Завтра… нет, уже сегодня позвоню в полицию, мне самый симпатичный из ментов номер телефона оставил, и расскажу. Пусть ищут, может, это верный след. Потому что, Орлов, я никогда не поверю, что Аня забралась на подоконник по собственной воле.

– Я тоже, Тихомирова, я тоже.

Через полчаса мы разъезжаемся в разные стороны, а я везу с собой Олега, которому точно нельзя оставаться сегодня одному.

– Ничего, выгребем, – обещаю, а сам не верю.

Потому что всё это похоже на ночной кошмар, только проснуться никак не получается.