Глава 43 Марк

– Марк, да зачем, а? Я к Аньке поеду, оставь. Сейчас полежу… немножко и поеду.

– Конечно, поедешь. Даже не сомневаюсь в этом.

Я укладываю Олега в своей комнате, набрасываю покрывало, а он пьяный до такой степени, что ни на что, кроме глупых вопросов, не способен. Пара мгновений, и спальня наполняется вонью перегара и могучим храпом.

Сам я трезвый, что стекло, но не потому, что не выпил ни капли, а оттого, что слишком взвинчен, чтобы алкоголь смог до меня добраться.

Слишком быстро мой лучший друг накидался, а у меня остаётся ещё так много времени. Его нечем занять, кроме тягучих, словно кисель, мыслей. Мыслей, от которых меня рвёт на части.

Я иду в кинозал, нахожу оцифрованные альбомы с фотографиями – на них, шаг за шагом, история нашей небольшой семьи.

Молодые родители, которые на свадебных фотографиях ещё казались счастливыми. Или просто притворялись – возможно, уже тогда они умели отлично маскироваться, притворяться нормальными почти людьми.

Я не помню их такими. Всю мою жизнь они играли роль примерного семейства, таскались по приёмам, обрастали связями в бизнес-кругах, устраивали званые ужины, где решалась судьба миллионных капиталов и чьего-то будущего: компаний, сотрудников, наследников миллионов.

Все мы: я, Олег, Регина, Женька – разменная монета и товар. Выгодное вложение в своё будущее – сытое и спокойное. Товар, по сути, и от этой мысли меня по-настоящему воротит.

Щелчок пультом, и на экране появляюсь мелкий я. Пухлый, беззубый, в облаке белоснежных ажурных тряпок. Мать держит меня, словно я наследный принц какой-то, а за спиной, гордый и довольный собой, стоит отец в тёмном костюме. Его рука на её плече, а на пальце матери кольцо с огромным бриллиантом – подарок к моему рождению, символ любви, которой никогда не существовало.

Я смотрю на его лицо, пытаюсь понять, в какой момент он стал беспринципной сволочью. Когда это случилось? Или он всегда был таким, только я отказывался видеть?

Фотография за фотографией, кадр за кадром, перед глазами проносится детство, в котором было много нехорошего, но было ведь и счастье. Были друзья, радость, смех, попытки вырваться из-под контроля, бунты. Чего только не было, включая тайну, которую я храню с десяти лет.

Как бы я не презирал мать, как бы не таил на неё зло, не был разочарован, не смог предать её. Так и не рассказал никому о её бесконечных романах, которые она крутила под носом у отца то с его партнёром, то с охранником.

Тогда, в десять, когда вернулся из школы, я застал её с садовником. Я только потом понял, чем они занимались – в десять мир взрослых казался мне чем-то чужим, большим и неизведанным. А ещё я верил матери и любил её.

Сейчас тоже люблю, хотя разочарования во мне больше.

А ещё была девочка Лида. Она работала у нас прачкой, когда мне исполнилось двенадцать. Я не помню, как она у нас появилась, но был свидетелем её исчезновения.

Обычная девушка, пугливая и скромная. Она носилась по дому, опустив глаза, стараясь быть незаметной. Я тогда был слишком занят учёбой, спортом и бесконечными секциями, чтобы во всём этом хоть что-то понимать – тупо не хватало времени, но однажды Лида пропала. Уволилась, наверное, подумал я и продолжил жить своей слишком насыщенной жизнью: выезжал из дома в шесть, приезжал затемно, но судьба иногда подбрасывает ответы на вопросы – даже на те, которые ты не задавал.

Я заболел ангиной. Мать созвала лучших врачей, меня лечили усиленно, потому что через несколько дней у меня должна была состояться жутко важная олимпиада по английскому, и я не имел права её пропустить.

Так решила мать, которая, дай ей волю, отправила бы меня с температурой сорок на любое из бесконечных соревнований, лишь бы я взял проклятое первое место.

А я кайфовал, валяясь в кровати, пил чай, запивал его бесконечными лекарства и впервые в жизни мог смотреть телек до упора. Кайф.

По-моему, я захотел пить или просто лежать устал – не помню, но я выбрался из кровати, сменил мокрую от пота пижаму и попёрся вниз, на кухню, но так и не дошёл. Застрял на лестнице, прячась в тени, и слушал.

В холле рыдала Лида. Я не сразу понял, что это она – я и голоса-то её до этого кажется ни разу не слышал, но мать назвала её по имени…

Лида просила не увольнять её, плакала о младшем брате, которому нужно дорогое лечение, а кроме Лиды ему некому помочь. Мне казалось, мама сейчас всё поймёт, пожалеет и если не вернёт работу, то даст денег для ребёнка – у нас же их много, да?

Но мать лишь холодно заявила, что чужие больные дети – не то, что должно её волновать. Мол, если быдло рожает, не зная, на что кормить и лечить детей, это не её проблемы.

Я никогда не слышал, чтобы мать так с кем-то разговаривал, была настолько жестокой, но пришлось быстро понять, чего стоит женщина, которая меня родила.

Мать была невыносимо циничной в тот момент, не выбирала выражений и будто специально довела несчастную Лиду до нервного срыва, а и слушал, взмокший, словно температура моя шарахнула за сорок.

Мне было всего двенадцать, и мне пришлось убедиться: моя мать – монстр, которая способна раскатать катком любого, кто подвернётся под руку.

Марта чем-то напомнила мне ту самую Лиду, а я отлично знал цену доброте своей матери. Я в неё не верил, как не верил в инопланетян или рептилоидов.

– Ты дома? – голос отца вытаскивает меня из лабиринтов памяти, а я щёлкаю пультом, выключаю проектор и медленно поднимаюсь на ноги.

Отчего-то мне жутко не хочется, чтобы отец вместе со мной смотрел семейные фотографии. Будто бы ему нечего там видеть.

– Дома? Нет, слава богу, с этим домом меня почти ничего уже не связывает.

– Кто тебя снова покусал?

Отец проходит в комнату, но останавливается в паре шагов от меня. Есть в его взгляде что-то тревожное, но на совесть не похоже. Отец просто присматривается, пытается вывернуть меня наизнанку, в голову мою залезть.

Он всегда так делает, но только сегодня меня это по-настоящему раздражает.

– Знаешь, чего мне хочется больше всего сейчас… папа?

Отец вопросительно приподнимает бровь, склоняет голову вбок, и во взгляде его ирония сквозит:

– Ты отлично зарабатываешь, сын, потому, уверен, тебе не составит труда получить всё, что тебе хочется.

– Деньги-деньги… а порядочного отца тоже за деньги можно купить?

– В смысле?

– Ну, знаешь… порядочность? Совесть? Семейные узы? Вот эта вся чепуха. Тебе вообще знакомы эти слова? Словарь не нужен? Если что, могу принести.

Отец обходит диван и присаживается, закидывая руки на кожаную спинку. Кладёт ногу на ногу, качает стопой, молчит. Пауза кажется невыносимо долгой, хотя вряд ли проходит больше нескольких секунд, но всё-таки наконец он распечатывает тишину своим густым баритоном:

– Я очень хочу понять, какая муха тебя покусала, сын, но никак не получается. О чём ты?

Его деланное безразличие – или самое настоящее? – выбивает меня из колеи. Есть в тоне отца что-то такое, что заставляет чувствовать себя мелким пацаном, с мнением которого вовсе не считаются. Пацаном, на которого всем плевать.

Я уже чувствовал себя таким, больше мне не хочется.

– Не притворяйся идиотом, – выдаю, впрочем, без лишнего надрыва. – Я разговаривал с Мартой.

Наверное, я малодушная скотина, но мне хочется услышать сейчас, что отец тут не при делах. Возможно, даже смог бы смириться, что Марта за какой-то целью мне соврала, но…

Я бы это пережил, только бы не чувствовать этой гадливости по отношению к отцу.

Марту бы я понял, отца – не смогу.

И папа, будто бы стремясь оправдать все мои самые страшные опасения, говорит:

– Ты мой единственный сын, – я закладываю руки в карманы, чтобы вдруг не сорваться и не осуществить своё желание расквасить ему нос. – И я всё сделаю для того, чтобы ты не совершал ошибок. Это мой отцовский долг.

– Это похоже на сцену из сопливой мелодрамы.

– Вероятно, я-то ни одной из них не видел, – пожимает плечами и продолжает: – Если для твоего счастья и блестящего будущего нужно будет играть в тёмную, я и на это пойду. Повторяю, ты мой единственный сын, наследник и носитель фамилии. Я не для того столько пахал и глотки другим рвал, чтобы пришла какая-то девица и всё разрушила.

Отец абсолютно спокоен, и это выводит из себя. Всё-таки мы разные – мне такое самообладание даже не снилось.

– Ты зачем это сделал?

– Может быть, отбить у тебя решил девчонку… а что? Она красивая.

– Ты подонок.

– Я это слышал в своей жизни миллионы раз, – устало вздыхает, трёт пальцами подбородок. – Ничего нового ты мне рассказать не сумеешь. Но я всё – слышишь? – абсолютно всё в этой жизни делал для того, чтобы моя семья была в порядке.

– То есть ты прикрываешься благородными целями?

– Во мне мало благородства, Марк, но я, как бешеный волк, буду охранять нашу репутацию и положение в обществе. И никому не позволю лезть в нашу семью в грязных сапогах.

Я отхожу и, отвернувшись от отца, останавливаюсь напротив большого постера фильма «Мстители». Он красивый, он мне нравится – могу часами залипать, а сейчас мне просто нужно отвлечься.

– Значит, ты заботой о семье прикрывался, когда предлагал Марте стать твоей любовницей?

Этот вопрос пропитан ядом, прожигает горло и травит меня изнутри. Вырываю его из себя, и становится легче. В ушах стоит треск рвущихся семейных связей, и они звенят, как разрезанные ножницами струны – жалобно и печально.

– Считай, что это был тест-драйв, – отец заявляет это настолько равнодушным тоном, что мне хочется схватить его за плечи и встряхнуть хорошенько, чтобы голова дёрнулась и в ней наконец всё на место стало.

Я оборачиваюсь так резко, что перед глазами плывёт комната, и делаю шаг вперёд. Меня будто бы в воронку засасывает и только чудом удаётся удержаться на ногах. Отец удивлённо приподнимает брови. Всего на несколько миллиметров, но в глазах успеваю заметить слишком сильное удивление. Где-то на периферии сознания, глубоко-глубоко мерцает мысль: «Я ведь действительно его ударю». Сейчас занесу кулак и разобью лицо родному отцу. Мысль эта – дикая и немыслимая, но я готов именно так поставить точку.

От мысли этой становится не по себе, но и откинуть её не получается – она сильнее меня.

– Она тебе кто? – хриплю, выталкиваю слова, похожие на огромные камни с острыми краями из горла. – Машина? Какой к чёрту тест-драйв?

– Я просто захотел понять, чего стоит твоя новая любовь, – хмыкает отец, и в голосе его сквозит полная и безоговорочная уверенность в себе и своих решениях. – А то знаешь девчонку всего-ничего, а садишь её за стол со своими друзьями. Тебе кажется это нормальным? Вспомни, сын, кого ты в последний раз за стол сажал, в круг свой вводил? Кроме Регины.

– Она моя девушка…

– Она в этом доме в первую очередь обслуживающий персонал! – рявкает отец, а на лице брезгливость отражается. Словно Марта не человек, а навороченный пылесос или вовсе, продукт отработки, грязь под ногами. – Можешь иметь кухарок и прачек столько, сколько влезет, но это не повод её в свою жизнь вводить. У тебя была Регина, она – идеальная партия. Так нет, ты разрушил всё, чтобы быть с этой девчонкой.

Отец легко для его возраста поднимается на ноги, а я впервые чувствую к нему отвращение. Оно настолько сильное, удушающее, что хочется залезть под обжигающий душ, тереть кожу жёсткой мочалкой, пока она кусками не слезет. Только вряд ли мне это поможет, потому что грязь эта налипла на мне изнутри, на душе моей толстым слоем лежит.

– Марик, думаешь, она не расставит передо мной ноги? – зло бросает отец и смеётся. – Эти девки все одинаковые, им надо всё и сразу. Запомни, Марк, бабы – все одинаковые, твоя мать не исключение.

Вот в этот момент меня прорывает: я делаю шаг и, размахнувшись, всё-таки бью отца в нос. Моё тело действует в отрыве от мозга и в этот момент не существует сыновьего долга, любви – есть только жажда крови и дикое желание, чтобы отец наконец заткнулся.

Сейчас, когда кулак с хрустом встречается с носом отца, я не его сын. Я комок нервов, клубок злости и ярости, отвращения и разочарования.

Марк Романович Орлов умирает, а на его место становится просто Марк – человек, рвущий все связи с людьми, чья кровь плещется в его венах.