Глава 49 Марк

Накануне.

Марта останавливается у подъезда, но не торопится войти. Обернулась, смотрит на меня долго и внимательно. Странным образом эта девушка умеет чувствовать меня: потребности, голод, жажду, настроение. Кажется, она способна мои мысли угадывать, которые в этот момент далеки от идеала.

Они чёрные и вязкие, мрачные настолько, что, если бы кто-то сейчас оказался в моей голове, он бы заблудился в кромешной темноте. Я и сам теряюсь, но найти хоть какой-то лучик света не получается.

Марта всё-таки уходит, тихо хлопает закрывающаяся за ней дверь, а я сажусь обратно в машину. Достаю из кармана телефон, снимаю с блокировки и утыкаюсь мрачным взглядом в тот самый файл, который скинула мне Регина.

Он был всё это время открытым – всё то время, что мы провели вместе с Мартой. Я не нашёл в себе силы закрыть его или удалить. Да и толку, если информация из него осталась на подкорке, отпечаталась голограммой на внутреннем зрении.

В списке много телефонных номеров: Олег, родители Ани, Регина, есть даже я – не помню, когда мы с ней общались, но этого факта не отменить, мой номер в стройном ряду многочисленных абонентов.

Оказывается, Аня была ещё той болтушкой.

Я уверен: менты уже изучили телефон Ани вдоль и поперёк. Они видели и знают, когда и с кем она общалась, как вижу это я сейчас.

Я скольжу взглядом по экрану, но в поле зрения постоянно попадает один и тот же номер – номер, который, казалось, знали только близкие.

Личный номер моего отца.

Если верить детализации, отец никогда Ане не звонил, не писал сообщений, не обрывал её телефон долгими ночами. Зато она…

Иногда знаешь человека всю жизнь, он кажется классным, адекватным и умным. А потом вдруг узнаёшь, что он мог без преувеличения пятьдесят раз набрать один и тот же номер, пока не получит ответа.

Судя по хронометражу, иногда отец всё-таки брал трубку.

"У неё был мужик. Богатый и женатый, который не собирался разводиться, но она требовала".

Голос Регины звенит в голове, и я пытаюсь найти доводы, что этот богатый статусный мужик – не мой отец. Но математика – мой профиль, и дважды два складывать умею.

А ещё Марта и её сбивчивый рассказ о "свидании" в саду.

У отца не было ни единого повода просто общаться с Аней, давать ей свой личный номер – он вообще к моим друзьям прохладно относится. Они всегда существовали где-то за пределами зоны его интересов. Но сейчас в голове укладывается всё по полочкам, телефон улетает на соседнее сиденье и пальцы крепче обхватывают руль.

Мне нужно видеть отца. Мне нужно узнать: неужели не было других поводов разобраться с опостылевшей наглой любовницей?

* * *

В доме на первый взгляд тихо и безжизненно, но я знаю, что в нём кипит жизнь. Я это чувствую, как и негатив, который буквально сносит с ног.

Я нахожу мать в саду. Она сидит в беседке, держит в руках бокал шампанского, а на столе полупустая бутылка. Вторая, опустошённая, некрасиво валяется прямо на дорожке.

Кажется, в этом доме впервые забыли слово «идеально».

Я подхожу сзади, останавливаюсь, а мать резко оборачивается и фокусирует на мне мутный взгляд. Долго смотрит, словно узнать пытается, а потом растягивает губы в улыбке.

– Сынок… я так рада тебе, – спохватывается, неловким жестом выливает шампанское прямо на подол платья и громко смеётся. – Вот, даже Диор испортился…

– У нас вся жизнь испортилась, – замечаю и не узнаю своего голоса.

– Не то слово, Марик, не то слово, – философски замечает мать и хлопает по соседнему креслу. – Присядь.

Несмотря на количество выпитого, мать держится молодцом, только тёмные тени под глазами буквально кричат об усталости и нервах, что она уже успела себе вытрепать. Я сам до такой степени вымотан и разорван изнутри на клочки, что не нахожу ни сил, ни желания спорить. Просто сажусь и, вытянув ноги, откидываюсь на плетёную спинку.

Складываю руки на груди, запрокидываю голову, смотрю на крышу беседки и кроны деревьев над ней. Глаза сами собой закрываются, и только тихое дыхание матери не даёт провалиться в сон.

– Марк, что мы делать будем? – мама касается моей руки, но одёргивает её, когда смотрю ей в глаза. – Отец… это всё так неожиданно. Это такой ужас… если это всё окажется правдой, как мы жить-то будем?

Действительно… будто малые дети без кормильца останемся.

Я ковыряюсь в себе и понимаю, что мне плевать на шумиху, которая обязательно поднимется в прессе – уже поднялась, и мать в подтверждение моих мыслей говорит:

– Журналюги, как вороньё, налетели. Мне пришлось работу фонда заморозить, отпустить людей, потому что и там нет никакого покоя. Марк, мы превратимся в парий, нас ни в одном приличном доме не примут!

Мать срывается в истерику, а я говорю, что в одном месте видел все эти фальшивые приличные дома.

– Но ты не понимаешь… это же наша репутация, наша жизнь. Что делать, если Рому не оправдают. И даже если оправдают, это же такое нефтяное пятно на репутации.

– Я знаю, что они были любовниками, – говорю без прелюдий, и мать испуганно икает. – Ты знала?

Она качает головой так лихорадочно, что волосы выпадают из причёски, закрывают глаза.

– Врёшь?..

– Нет-нет, я действительно не знала. Твой отец… ты сам понимаешь, какой он человек. Трудный. С ним тяжело, я тридцать лет пыталась построить нормальную семью…

– Мама, оставь, умоляю. Хоть раз в жизни перестань врать.

– Марик, я ведь всю жизнь всё делала ради этой семьи, ради вас.

– Ты, мама, сдала меня в дурдом. Да, элитный, в самой Швейцарии, но дурдом. Ты гордишься собой?

Не знаю, за каким чёртом меня потащило в дебри этих воспоминаний, но сейчас во мне есть лишь жгучее желание расставить все точки в нужных местах.

– У тебя был аутизм… это было ради тебя. Ты видел кошмары, ты придумывал лишнее. Ты придумал, что я заперла тебя в комнате, а сама развлекалась с любовниками! Это немыслимо, что бы я… Шизофрения, её лечить нужно было.

– Ты бы определилась: шизофрения или аутизм, – криво усмехаюсь. – Если тебя послушать, так у меня прямо целый букет. Странно, что я до сих пор никого ножом не пырнул и дом не спалил.

– Это было ради тебя и твоего блага, – настойчиво повторяет и смотрит упрямо. – Тебя вылечили, но ты всё равно меня ненавидишь. Неблагодарный. Чего мне стоило замять этот факт твоей биографии. О нём никто не узнал! По официальной версии ты лечил лёгкие на водах.

Если я всю жизнь думал, что тогда находился в дурдоме и ничего хуже со мной уже не произойдёт, то вот оно – то самое худшее.

– Я тебя презираю, – говорю равнодушно. – Ты даже сейчас не можешь признать своей вины. Малодушно прячешься за свою святую миссию жены, матери и хранительницы очага. Мне противно думать, скольких людей ты смогла обмануть, внушив им, что перед ними святая женщина.

– Ты очень жестокий, – бросает устало и запускает длинные пальцы в волосы. – Ладно, хочешь на чистоту? Пожалуйста. Ты хотел, чтобы отец узнал о… моей жизни? Ты был ребёнком на редкость ему преданный. Ты бы рассказал. А ты когда-нибудь думал, что бы твой отец со мной сделал? Задумывался?

Мать выразительно смотрит на меня и, взяв бутылку со стола, делает несколько жадных глотков прямо из горла.

– Он бы убил меня. И теперь думаю ты знаешь, что я не преувеличиваю.

В последних словах очень много горечи.

– Он жесток, всегда таким был. Ты его боготворил, только не понимал одного: ему на тебя плевать. Ему на всех плевать, кроме себя и своего бизнеса.

Мать говорит всё это, глядя прямо мне в глаза, и в словах её всё больше ярости.

– Я ненавижу его, веришь? Каждое утро просыпаюсь с мыслями об этом, засыпаю с ними же.

– Развелась бы, – пожимаю плечами. – Не вижу смысла в таких жертвах. Зачем ты терпела? Ради меня? Не смеши, ладно? А нет, стой! Ради себя же. Тебе просто нравится твой статус, ты за него держишься, а это всё тупая и фальшивая лирика.

– Нет, Марк, я не могла. Он бы меня не отпустил. Он… считал всегда, что я его вещь. Его собственность!

Мать картинно заламывает руки, смотрит на меня с мольбой, как на последнюю надежду, единственного союзника.

– Отец бы оставил тебя ни с чем, верно? Ты этого боялась?

Мать молчит и смотрит на меня с опаской, и во взгляде её всё больше страха.

– Он изменял мне… со всеми изменял!

– Ты платила ему той же монетой, только умело скрывала это. Вы оба – лицемеры и предатели, вы стоите друг друга.

Я понимаю, что не хочу больше тут находиться, но меня мучает один-единственный вопрос:

– Мама, скажи честно. Зачем ты разыграла спектакль с Мартой? Ты же нифига не добрая, ты никого, кроме себя, не любишь. Зачем тогда?

Мать вздыхает, а за спиной раздаются шаги отца.

Я знал, что его выпустили – в нашем мире многое решают деньги, связи и хорошие адвокаты. Я ехал, чтобы увидеться с ним, но его появление бьёт током по нервным окончаниям.

– Люди – это просто инструмент для неё, – говорит отец, остановившись за моей спиной. – Глупые маленькие девочки тем более.

Меня окатывает волной ярости и стыда. Не за себя, за женщину, которая должна была меня любить.

Наверное, во мне сейчас умирает тот маленький мальчик, преданный однажды. Мальчик, который шестнадцать долгих лет надеялся на чудо. Но сегодня умерла последняя фея Неверленда.

Мать делает ещё один глоток шампанского и вряд ли уже понимает, в какой реальности находится – уж слишком пьяна для осознанных действий. Она мажет взглядом по отцу, но быстро отворачивается и кривит губы в странной улыбке.

– Она во вкусе твоего отца, – пожимает плечами мать, упорно игнорируя отца. Она даже говорит так, словно его здесь нет: – Я хотела его удержать… если бы он повёлся на эту дурочку, я бы посадила его на крючок. Жаль, всё пошло не по плану. Зря только камеры по дому расставляла и её к нему толкала. Не вышло, бывает.

Почитай отца и мать своих.

Так гласит заповедь.

И только что я окончательно превращаюсь в грешника.