Глава 29. Ангел

Я смотрела на мужа и ловила губами его жаркое дыхание.

— Жаль… Я ждала, что ты вспылишь, — касаясь его губ своими, прошептала я. — Будешь рычать раненым зверем, обвинять меня в стервозности, спрашивать, где та нежная девушка, с которой тебя свела судьба. Я боялась и жаждала этого. Потому и поступила так… с Настей.

Лёша оставался спокоен, у него на лице не дрогнул и мускул. Как и в момент, когда я заявила, что увезла девушку.

Как и ежедневно, я смотрела сейчас на Лютого и искала во взгляде жестокость, в словах второй смысл, в поступках — намёк. Обсуждала с отцом поведение мужа, пыталась понять, что движет Лёшей, но, оказалось, не приблизилась ни на сантиметр к истине.

И поэтому призналась:

— Я тебя не понимаю. Раньше ты смотрел на меня так, будто хочешь проглотить целиком. Взгляд голодного хищного зверя. Тёмный, опасный, страшный, но полный ярких душераздирающих эмоций. Они вымораживали меня, но позволяли ощутить жизнь в полной её мере. Это закончилось в кабинете отца. Ты будто сломался в тот день, и с тех пор в твоём взгляде нет жизни.

Я обхватила ладонями его гладковыбритое лицо и, глотая слёзы, обвинила:

— Когда я смотрю в твои глаза, я вижу лишь вину и страдание. И мне хочется сделать тебе больно и плохо, чтобы ты перестал обвинять себя. Я хочу своего зверя. Никто и никогда так не смотрел на меня, как он. Никто и никогда не мог одним взглядом вознести на небеса и обрушить в пропасть. Я желаю Лютого!

Темные радужки мужа стали еще темнее. Они будто две черные планеты затягивали меня в свою глубину, норовя раздавить.

Леша накрыл своими ладонями мои и прижал влажный лоб к моему.

— Извини, госпожа Кирсанова, но с тобой живет Лёшка, влюбленный дурачок, Береговой, а Лютого давно нет. И лучше никогда не зови его, потому что Лёшка все еще желает сломать ему шею за то, что…

Он шумно со свистом вдохнул и, переместив руки, одну на затылок, а вторую мне на талию, смял мои губы. Сильный язык скользнул в рот, сладко переплелся с моим, затрепетал, защекотал. Поцелуй со вкусом ментоловой пасты, ароматом пены для бритья, флером дикой жажды и отголосками отчаяния и вины.

Леша будто обезумел: терзал волосы пальцами до приятного покалывания, вжимал в себя до желания сделать вдох. Один на двоих.

Оторвавшись на миг от губ, он снова нападал, мучил, выделывал такое, что пол с потолком едва не поменялись местами.

Но вдруг остановился. Уперся лбом в мой лоб и прошептал:

— Я не хочу быть Лютым. Никогда больше не хочу, Лина. Не смогу дать тебе то, что ты просишь, — отступив и сгорбившись, вышел из ванны.

Я прижалась спиной к стене и, глотая слёзы, прошептала в отчаянии:

— Как можно говорить о любви с такой ненавистью? Как можно отталкивать, удерживая?

В теле медленно таяло возбуждение, будто затухающий костёр, оно показало мне истину. Ту, которую я так отчаянно искала. Вот только она оказалась совершенно другой, чем я ожидала.

Береговой никогда не даст мне того, что я хочу.

Я погладила выступающий живот и прошептала:

— Всё, что мог, он уже мне дал. Требовать большего глупо.

Вытерла мокрые щёки и, посмотрев на себя в зеркало, прищурилась. Ну что же, госпожа Кирсанова, он сам это сказал — вы вместе, но раздельно. Лютый никогда не вернётся, он умер. А тот, кто рядом и кажется мужем — дальше, чем все остальные. Совершенно другой человек.

Незнакомец.

Береговой целует и отталкивает. Желает моё тело и игнорирует моё сердце. Он отдаёт все силы, но чувствами никогда не поделится. А ведь я поверила словам, поверила признаниям…

Отец был прав, это не любовь.

Вина. Ответственность. Страх за жизнь. Фиктивный брак. Долг.

Что угодно, но не любовь.

А слова — ложь! В которую я, впервые полюбив, так легко и просто поверила.

Больно. Как же чёрт подери, больно осознавать то, что отец прав! Что нас с Алексеем связывает лишь ребёнок. Дети. Да, муж не против со мной развлечься, но это просто тело. Все его ласки такие жадные, такие жаркие, что в них легко утонуть, пропасть, раствориться… Принять за нечто большее.

Отец не раз предупреждал, что секс для мужчины — лишь секс. Сердца Берегового мне никогда не заполучить. Ни его, мёртвое. Ни своё обратно, такое доверчивое и бесконечно глупое!

А значит, придётся позволить наивной девушке Ангелине тоже умереть. «Госпожа Кирсанова» сделает всё так, как надо.

Бесстрастно. Жёстко. Бессердечно.

Я выпрямилась и, вытерев слёзы, с улыбкой вышла из ванной. Около сидящего на постели Лёши уже суетилась приходящая медсестра. Видимо, её позвал Саша. Сын подбежал ко мне и обнял, как всегда это делал — отдавая всего себя, всю любовь, заботу и нежность без остатка. Глаза мальчика светились, губы улыбались, а сердце было нараспашку…

На это остался способен только один Береговой. Я наклонилась и поцеловала сына в макушку. Не родной, но самый близкий. И, как оказалось, единственный, кто готов ответить мне взаимностью.

— Тебе пора отдохнуть, — строго напомнила я. — Ты же знаешь, как важен послеобеденный сон?

Мальчик послушно забрал книжку с кровати моего мужа и вышел. Я спокойно наблюдала, как медсестра делает инъекцию, а у самой в груди невыносимой болью горела дыра, напоминая, что там когда-то было сердце. Оно осталось в сильных руках Лютого где-то в прошлом.

— Жеребёнка назвали Даром. — Голос мой прозвучал отстраненно и холодно. — Спасибо, что спас жизнь прекрасному существу. И благодарю за то, что выжил сам.

Глядя в чёрные омуты глаз Лёши, сейчас я видела лишь ледяную пустоту. А всё, что я там раньше замечала — нежность, заботу, любовь — лишь моё богатое воображение. Не было ничего. Ни ко мне, ни к Насте, ни к другим. Береговой не способен полюбить, а мне не нужна ни его вина, ни его расплата, ни его боль, ни его мёртвое после гибели жены сердце. Все чувства Алексея выжгла месть, уничтожила вина.

Медсестра с улыбкой попрощалась и вышла, а я тем же спокойным тоном продолжила рубить связывающую нас цепь:

— Я подумала над твоим предложением, Алексей, и решила, что ты прав. Я согласна. Даю тебе развод. С этой минуты общаться будем через адвоката, но жить ты можешь в этом доме. Он большой, места всем хватит, да и Саше очень важно общение с отцом. — Я позволила себе последнюю слезинку: — Даже с его тенью.

И неторопливо направилась к двери. Вот и всё. Я бы хотела сейчас спрятаться у себя в комнате, оплакать свою наивность и пустые надежды. Так бы поступила доверчивая глупышка Ангелина. А «госпожа Кирсанова» с гордо поднятой головой пойдет дальше по жизни.

Я отпустила зверя на свободу сама, и это правильно. Но как же больно!