Глава 57. Лютый

— Встать! Суд идет, — врезалось в грудь и осело где-то под ребрами звоном колоколов.

Я знал, что назад дороги нет. Знал, что Стас злится из-за моего решения, а Лина хоть и отпустила меня, все равно обижается. Знал, что добровольно себя закапываю, приписывая в признании даже то, чего не совершал. Все ради того, чтобы засадить поглубже Чеха! Я не смогу жить спокойно, ожидая каждый день напасти.

Лина переболеет мной, чувства не успели окрепнуть, не въелись в кожу. Ангел поймет меня. Простит, как простила остальное. Дети не будут помнить, им не будет больно.

А больше ждать меня некому.

Волкова так и не захотела говорить. Последний раз, когда я ее видел, она даже не взглянула на меня.

Сергея не оправдали, но последние дни перед судом у меня появилось стойкое ощущение, что за спиной качается его крупная тень. Будто толкает меня: «Иди, иди, предатель. Не поверил, что я нашу Милу не трогал? Теперь расплачивайся. Душой. Свободой. Жизнью». Да, «нашу Милу», потому что я знал, как Волчара сильно ее любил. Он готов был мстить Кирсанову сам, тысячу раз порывался вырезать его сердце из груди, а я запретил — это было мое дело. Дело, ради которого я дышал и двигался. И зря обманывал себя.

Я поднял голову и крепко сжал пальцы на столе. Кожа побелела, а мышцы пробило тупой болью.

Чехов сидел в клетке, окруженный удвоенным конвоем. Он рассекал воздух взглядом, словно острым кинжалом, тем самым, что чуть не убил мою дочь. Мент не сводил с меня горячих глаз. Его губы, разбитые и отекшие, шевелились, но он ни разу не крикнул, не повысил голос, отвечал на все вопросы прокурора с невероятным спокойствием, выслушивал терпеливо адвокатов. И все время смотрел на меня. Будто хотел убить одними глазами.

Убьешь, будет еще возможность, но не сегодня.

— Слово защите!

— Вы утверждаете, что господин Чехов заставлял вас выполнять все эти дела? — тощий мужичок в дорогом горчичном костюме, что лежал на его плечах, как на вешалке, кивнул на разложенные на столе прокурора фото и повернулся к судье. — Но это лишь слова. Где доказательства, что свидетель не выполнял это по собственной воле? А если это правда, то эти… поручения нельзя назвать тяжкими преступлениями. Или… — Выложил перед откормленным боровом новую стопку бумаг и снова повернулся ко мне. — Вы убивали людей по заказу Чехова?

Я опустил взгляд, поджал губы. Здесь врать я не буду.

— Нет. Таких приказаний не было. Для этого была охрана и другие головорезы. У меня были другие задачи.

— Что же тогда выполняли вы?

— Более, — я сглотнул, — тонкие дела.

Стас сжал челюсти до танцующих желваков и откинулся на сидение, отчего светлая сеть волос перекрыла его большие голубые глаза. Друг сплел на груди мощные руки и поразил меня обвиняющим взглядом. Он был в ярости от моих показаний, потому и придерживал их до последнего. Сказал, что пустит их в дело в нужный момент, и если это понадобится. Грозил, что если я не подчинюсь хотя бы в этом вопросе, он не будет защищать меня в суде. Я в этом не разбираюсь, тонкости юриспруденции не мой профиль, потому доверился специалисту.

Звонарёв до суда раз двадцать с кем-то созванивался, нервничал. В итоге мы вошли в зал порознь, и я не слышал, с кем он говорил последним. Голова шла кругом, нервы так стискивали виски, что я был готов уже на все, лишь бы скорее закончить мучения. Заседание, перерыв, заседания, показания, вереница свидетелей. Битва с гидрой по прозвищу «Чех» затянулась на долгие часы.

— Например, это? — адвокат с довольной миной развернулся к экрану и включил запись с помощью пульта.

От увиденного тело стало будто каменным.

Заплаканные глаза и разорванное белое платье появились в развороте знакомого видео, распотрошили душу воспоминаниями и вывернули ее наизнанку. И мои толчки, и испуганный бездонный взгляд. И слезы. Много слез.

Наше горькое Вчера.

Откуда у них запись? Ведь она была у Волчары. Не помню, отдавал ли Сергей ее оборотню в погонах. Кажется, не отдавал, но теперь уже не найти ответов на вопросы, ведь Волков мог под давлением слить их менту. Убийство Серого оставалось жестоким доказательством его невиновности. Я прекрасно это понимал, но сделать ничего не мог. Пока даже косвенных улик, что в смерти жены замешан тот, что сейчас сидел в клетке, нет.

— Господин Береговой, отвечайте на вопрос. Такие задания вам поручал обвиняемый?

Зыркнув на подсудимого, я понял, что Чех не все тузы достал из рукавов. Мне еще предстоит бороться за то, чтобы сел он, а не я. Или хотя бы вместе. Он с легкостью фокусника переложит все обвинения на другого и выйдет чистеньким и сухим. В этом его натура. Как гусь из воды.

Я отвернулся, чтобы не видеть происходящее на экране, в сердце будто провернули ржавую пику. Стало жарко и тесно в одежде.

— Или же это «поручение» вы выполняли по собственной воле, лишь прикрываясь именем господина Чехова и его высокой должностью?

Я сглотнул, перевел взгляд на Стаса, который едва заметно мотнул головой, а потом опустил взгляд в телефон и неожиданно показал мне знак. Знак отмены плана «А».

Что случилось? Что могло помешать? От этого я замешкался и не сразу среагировал.

— Отвечайте, или ваше молчание будет расценено, как замалчивание истины, — настаивал адвокат Чеха.

— Протестую! — вскочил Стас. — Адвокат оказывает давление на свидетеля и намекает на ложность его показаний.

— Принято, — лениво отозвался судья. — Господин адвокат, конкретизируйте вопрос.

Худой мужчина зло сверкнул глазами и недовольно процедил:

— Перечислите, какие «тонкие поручения» вы исполняли по приказу господина Чехова.

— Готовил документы, договаривался с ценными людьми, расширял связи. Иногда перевозил нужных людей в нужное место.

— А это как вы объясните? — он поставил на паузу видео и мотнул большой для его тела головой в сторону экрана. Ангелина замерла в агонии и вырванном пике. В унизительном для нее моменте, а мое сердце бухнуло в ребра и замолчало.

Я почти не слышал себя, когда отвечал:

— Это была постановка перед нашей свадьбой, господин Терехов, — слабо улыбнулся через силу, приподнял руку и показал обручальное кольцо. — Ангелина Кирсанова — моя жена.

Это мой Ангел придумала. И вытрясла из меня обещание, что я именно так и скажу на суде. Поклялась, что если я не сделаю этого, если признаюсь, то никогда больше не увижу ни её, ни детей.

— Плачет она там натурально, — гадливо скривился адвокат и сощурился. — Спросим ее?

Зал зашумел, люди заволновались, а у меня тело напряглось, как перед прыжком. Я готов был прыгнуть и придушить эту продажную гниду на месте за одно предложение, но держался. Потому что Стас обещал! Клялся, что Ангела не тронут.

Звонарёв вытянул руку, привлекая к себе внимание.

— Прошу слова.

— Говорите, — позволил судья.

— Свидетель не может сейчас присутствовать, — Стас перевел взгляд на меня, — у нее преждевременные роды.

И я сломался. Дернулся было к Стасу, но кто-то вцепился в плечи, и меня усадили на место.