Глава 43. Ангел

Вроде ничего не сказал, но почему у меня ощущение, что я одержала победу? Передёрнула плечами, сбрасывая странное наваждение. Села на кушетке и, подтянув колени к груди, задумалась. Если не смотреть на Лютого, будет проще представить, что разговариваешь с человеком.

— Кровью расписываться не нужно, — глядя перед собой, ответила я. Не сдержала горькой усмешки: — Её и так пролилось слишком много. Каждая капля меняет меня, я сама себя уже не узнаю. Даже думаю о той девочке, которую… — Я запнулась и, проглотив подкатывающий к горлу ком, прохрипела: — Которая хотела выйти замуж, как о другом человеке.

Лютый молчал, да мне и не требовался его ответ. Я чертыхнулась. Да, мне не требовался, но если я требую от него договаривать до конца, то и сама должна отвечать тем же. Во всяком случае, до тех пор, пока мы в связке. Запрокинула голову и пробормотала едва слышно:

— Мне интересно, что ты думаешь.

Нет, гори всё огнём! Я начала эту игру с доверием, но сама не хочу выходить из кокона бесчувствия, которым себя окружила в ожидании, когда всё закончится.

— Пытаешься меня на откровения вытянуть? — Лютый поерзал и лег на бок, подложил руку под голову и вгляделся в мое лицо, скользнул прищуром по губам. — Я пару лет уже не думаю — живу инстинктами, потому что душу вытрясли… — Он сглотнул, но мимика осталась такой же холодной, мертвой. Лишь в глазах мерцал черный огонь. — А ты? Сумеешь жить без души, Ангел? Признайся.

Я вздрогнула, как от удара, в животе разлился холод, будто жидкий азот впрыснули. Губы онемели, но я выдавила:

— Нет. — И тут же подумала о ребёнке, и страх схлынул, уголки губ дрогнули. Стало всё просто и ясно. Я постоянно прижимала руки к животу, будто меня самой недостаточно, будто постоянно пыталась защитить малыша, как могла. Добавила с улыбкой: — Мне повезло, что у меня две души.

О том, как это получилось, я старалась не думать, хоть страшный день всегда, каждую минуту грозовым облаком нависал надо мной, не давал расслабиться ни на минуту. И я осознавала, что даже если Лютого не будет рядом, ничего не изменится.

Страх и ненависть теперь всегда будут жить во мне. Но об этом Лютому я не скажу даже под пытками. Язык не повернётся, потому что это значит, что я всегда буду думать об этом уроде. И этого не изменить. Отозвалась резко:

— Мне не нужны откровения. Я пытаюсь наладить доверие. Это основа любых отношений. — Невольно улыбнулась, понимая, что повторяю слова конюха, когда он учил меня не бояться лошадей. — Грань между доверием и страхом очень тонка.

Я замолчала на миг. Степан ещё говорил, что единственные лекарства — дружелюбие и забота. Лютый и дружелюбие, это как голодный лев и добрый заяц в одной клетке. Но я не могла не признать, что дружить урод умеет. Уж не знаю как и чем, но он получил доверие и верность и Сергея, который готов рискнуть жизнью, и Макса… Пока это единственный нормальный человек в окружении Лютого.

— Кто такой Чех? — напрямик озвучила я давно терзающие меня вопросы. — Кто он на самом деле? Почему он ополчился на моего отца? И при чём тут Носов?

— Доверие, говоришь? — Лютый будто пропустил мимо ушей мой вопрос. — Ты ведь нож мне в спину вонзишь, если не будет угрозы в виде Чеха. Так что не будем о доверии.

Он лег ровнее, задышал спокойней, показалось, что уснул. Вот и рухнули мои попытки, разбились о каменное сердце Лютого. Кто я ему? Девка, которую он поимел, чтобы наказать того, кого хотел. Но девка вдруг забеременела. Пунктик — дети. Безумие. Помешательство.

Несколько минут тишины растянулись в бесконечность. Морщинки, что перекашивали грубое лицо мужчины, разгладились, грудь вздымалась высоко, а губы приоткрылись.

— Есть хочешь? — словно почувствовав мои разглядывания, Лютый открыл глаза и повернул голову в мою сторону.

— Нет, — не сумела сдержать я злости. — Сыта по горло твоим доверием. Ты обвиняешь, что нас расколят, но что делаешь для того, чтобы это изменить? Стоит мне шагнуть к тебе, ты рычишь, пытаюсь протянуть руку — ты скалишься. Не хочешь говорить о том, что за люди связали нас вместе и что им нужно — тебе же хуже. Ты надеваешь мне повязку на глаза и заставляешь идти наощупь над смертельной пропастью. Но забываешь о том, что если я упаду, утащу и тебя. Идиот.

Последнее я произнесла одними губами и, закрывшись одеялом с головой, отвернулась. Всё. Хватит на сегодня укрощения бешеных тигров. Зайцы тоже имеют право на чувства. И сейчас я ненавижу Лютого даже больше обычного. Поджала колени к животу, и глотая слёзы, проговорила, пользуясь тем, что не вижу ужасающе чёрных глаз Лютого:

— Мой отец не делал того, в чём ты его обвиняешь. И если бы ты не был таким каменным, я бы доказала это. Ты пешка, Лютый. Глупая никчемная пешка, которую разменяет во мгновение любая из сторон.

Он не отвечал очень долго. Палата погрузилась в густую и плотную тишину. Когда скрипнула половица возле моей кровати, будто щелкнул предохранитель оружия, я натянулась и сжалась, ожидая чего угодно, но только не…

Матрац прогнулся, Лютый лег рядом и прижал меня к себе. Большая ладонь легла на живот, а вторая рука потянула одеяло с головы.

— Достаточно доказательств его вины, — тихо проговорил мужчина, уткнувшись в мой затылок. Даже сквозь одеяло чувствовался жар его дыхания, а пальцы пробирались выше и вплетались в волосы. — Жалею только, что… — скрипнул зубами и все-таки договорил: — Что он меня тогда не вальнул. Ты бы вышла за слизняка Носова и не смотрела бы в мои глаза с таким ужасом. Да, так было бы правильно.

От его тела шла жуткая дрожь, ладонь на животе лежала бережно и мягко.

— Я не знаю, как из этого дерьма выпутаться, Ангел. Не знаю, — последние слова сказал шепотом и снова замолчал. Когда прошло несколько натянутых неподвижных минут, и я осторожно выглянула из-под одеяла, Лютый безмятежно спал.

Дверь распахнулась, вошёл доктор:

— Ну как…

— Тс-с, — шикнула я и, выскользнув из-под руки Лютого, накрыла его одеялом. — Он заснул. Зайдите позже… И попросите зайти Макса.